Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 13
Старенький, видавший виды ЗИЛ-130 безжалостно трясёт на разбитой грунтовой дороге, и каждый ухаб и колдобина заставляют вцепляться во что угодно, лишь бы не вылететь на полном ходу. Деревянные скамейки, прикрученные вдоль бортов, ходят ходуном, доски жалобно скрипят, и кажется, что ещё немного – и весь этот рассохшийся кузов развалится на составные части прямо посреди бескрайней степи.
Позади грузовика, закрывая собой полнеба, клубится густая, удушающая пыль – серая, мелкая, как мука, она хотя и тянется за нами хвостом, но при этом непонятно как успевает забиваться в нос, в уши, в складки одежды, хрустит на зубах и оседает на ресницах. Над головой, в выцветшем от зноя добела небе – ни единого облачка, ни малейшего намёка на спасительную тень. Солнце палит нещадно, словно гигантская лампа, и если бы не широкая соломенная панама на моей голове – мама предусмотрительно сунула её в рюкзак перед самым отъездом, – то напекло бы наверняка, до солнечного удара рукой подать.
А ведь нужно ещё до этого легендарного колхоза «Имени XXI съезда КПСС» добраться целым и невредимым, желательно в полном здравии и боевом расположении духа, поскольку работы там предстоит непочатый край. Наш 9 «А» почти в полном составе, – за исключением нескольких хитроумных товарищей, у которых чудесным образом обнаружились медицинские справки о всевозможных недугах, и пары откровенных лодырей, – отправили собирать арбузы. Самые настоящие, полосатые, сахарные. Только одно это заставляет мысли течь в более-менее приятном направлении. Не знаю. Если бы нас отправили, например, на кабачки или помидоры, то настроение мое было бы гораздо хуже.
От Волгограда до села, рядом с которым раскинулись эти легендарные бескрайние бахчи, больше ста километров – по нашим городским меркам расстояние гигантское, почти далёкое путешествие. Название у этого села забавное, я бы даже сказал, какое-то игрушечное – Пятибугры. Когда его впервые произнесли вслух, наш класс дружно захихикал: что за бугры, почему их именно пять, а не четыре или не шесть? Эту загадку нам ещё только предстояло разгадать.
Впервые этот в общем-то звучный, немного странноватый топоним (откуда бы в Волгоградской области буграм взяться, да ещё расположенных рядом и в таком количестве?) мы услышали после того, как закончили восьмой класс, – кажется, это было целую вечность назад, хотя минуло всего ничего.
Помню, как сейчас: начало лета, июнь 1976 года, самое беззаботное, самое сладкое время. Некоторые наши тогда ушли в ПТУ – решили, что рабочая специальность в руках надёжнее аттестата зрелости, который выдают после окончания десятилетки – костяк класса в целом сохранился, боевой и дружный, а чуть позже, уже к сентябрю, к нам добавились новенькие из других школ.
Но это всё было после, уже перед самым колхозом, а тогда, в том памятном июне, мы сидели в просторном актовом зале, разморенные и расслабленные, сладко предвкушающие долгий классный летний отдых. Со всех сторон слышались оживлённые, будоражащие воображение разговоры о предстоящих поездках: кто на Чёрное море, в солнечную Алушту или Ялту, кто в Москву – посмотреть Мавзолей и ВДНХ, а кто и вовсе в Ленинград, в Эрмитаж.
Я тоже мечтал отправиться в какое-нибудь захватывающее путешествие, но не поездом, а непременно по Волге: сначала вниз, до Астрахани, а потом наверх, до самого Горького, где учился отец, и обратно – долгий, неспешный, пропитанный речным ветром маршрут. Представлял, как возьму с собой в дорогу фотоаппарат и стану запечатлевать на пленку всё, что понравится. Эх, вот это у меня будет потом фотоальбом!
Но в этот момент на сцену решительным, чеканным шагом вышла Тамара Борисовна Жаркова собственной персоной – подтянутая, строгая, со своим неизменным планшетом в руках, – и принялась рассказывать нам о колхозе в селе Пятибугры. Говорила она так, словно речь шла не о банальной сельхозработе, а по меньшей мере о важнейшей государственной миссии. Мол, называется колхоз «Имени XXI съезда КПСС», – того самого исторического съезда, на котором партия торжественно констатировала полную и окончательную победу социализма в СССР. Что руководит им с поистине железной рукой Герой Социалистического Труда, прославленный фронтовик, прошедший всю войну, Василий Никифорович Ануфриенко. Что предстоит нам, как сознательным комсомольцам и пионерам, собирать арбузы для советских трудящихся...
Вот после этого заветного слова «арбузы» по залу прокатилась волна – все засмеялись, захихикали, радостно зашушукались. Это же просто класс: арбузы! Огромные, сладкие, сахарные, истекающие розовым соком. Не какие-то там скучные помидоры или унылые кабачки, от которых уже тошнит на собственной даче. Да и огурцы тоже надоели.
Загрустили и скисли при новости о колхозе только те немногие, кому по жизни хочется исключительно на всё готовенькое: лежать на диване, слушать радио или смотреть телевизор, а то и вовсе плевать в потолок. Мы же с Васькой Ковалёвым, наоборот, обрадовались самым искренним образом. Тем более что Жаркова между делом обмолвилась: рядом с селом, прямо за околицей, протекает чистая, неширокая речка с песчаными берегами. Значит, после трудов праведных можно будет вдоволь купаться, нырять, плескаться! А про загар и говорить нечего: я отлично помню, какой «шоколадкой» – прожаренной, бронзовой, сияющей – мама всегда возвращалась из своих ежегодных поездок с заводским коллективом в подшефное хозяйство.
Значит, и я к новому учебному году таким же неотразимым красавцем стану. Красота, да и только! Худощав, подтянут, жилист, загоревший до черноты, с выгоревшими на солнце волосами, – ну разве сможет несравненная Леночка Юмкина устоять под влюблённым, обжигающим взглядом такого статного кавалера? То-то же.
Грузовик в очередной раз яростно подскакивает на колдобине, я едва успеваю инстинктивно вцепиться обеими руками в вибрирующую скамейку, чтобы не вылететь из кузова ласточкой на полном ходу. Рожденный ходить летать не может. Разве только на искусственных механизмах, к которым грузовики не относятся. Мне даже становится немного страшно: точно так же на киносъемках фильма «Директор» разбился красивый актер Евгений Урбанский…
– Эй, потише там! Не дрова везёте, между прочим, а живых людей! – орёт Вася, привстав и повернувшись в сторону кабины, отчаянно барабаня кулаком по ржавой жестяной крыше.
Все, кто в кузове, невольно смеются, хотя шутка, по правде говоря, совсем не смешная. А ведь Васька абсолютно прав: наш многострадальный ЗИЛ ведёт какой-то отчаянно залихватского вида парень лет примерно двадцати пяти, в драной, застиранной до дыр и покрытой многочисленными масляными пятнами синей майке. Он лихо, даже как-то по-бандитски, крутит баранку, артистично объезжая самые глубокие ямы, но порой откровенно не успевает среагировать, поскольку явно куда-то безумно торопится, будто за ним черти гонятся.
В кузове вместе с нами, вперемешку, трясутся не только наши – почти весь мужской состав 9 «А», – но и ещё семь незнакомых человек откуда-то из Пензы. Их, оказывается, тоже в колхоз везут, но в качестве подкрепления: основной сводный отряд уже третью неделю безвылазно на бахче трудится, вкалывает от зари до зари. Только у них, у пензенских, другая специализация – помидоры.
Парни все как на подбор крепкие, кряжистые, постарше нас года на два-три, если не больше. Смотрят на нас, десятиклассников, как на безмозглых, желторотых цыплят, откровенно задираются, цепляются к словам. Над врождённой худобой бедного Васьки несколько раз на разные лады ядовито пошутили, и Ковалёв уже было дёрнулся достойно ответить на оскорбление, но я вовремя ухватил его за рукав рубашки, сильно сжал и одними губами прошептал: «Сиди, мол, не ввязывайся в драку, хуже будет. Не с твоей комплекцией связываться с такими, как они».
Да уж, пензенские оказались теми ещё острословами, с гнильцой. Всю дорогу, практически без передышки, мат-перемат, словно они других слов в русском языке не знают, сальные, скабрёзные анекдоты ниже пояса, всякие похабные шуточки про девчонок. Слушать это безобразие противно, тошно, уши в трубочку сворачиваются и тихо умирают.
Хорошо ещё, что в нашем грузовике едут одни пацаны, а девчонок предусмотрительно повезли отдельно – в комфортабельном автобусе, – иначе бы дело точно, стопроцентно закончилось массовой дракой стенка на стенку. Мы бы ни за что не стали терпеть такое хамское, свинское отношение к нашим барышням. Ну, а самим нам вроде как и привычно сносить насмешки, мужской коллектив всё-таки.
Только не мне. Я с детства люто, до зубовного скрежета ненавижу, когда при мне матерятся, – дома у нас, в семье, такие грязные слова не звучат ни при каких обстоятельствах, и я с младых ногтей привык к хорошему, правильному русскому языку без шелухи.
– Эй, мелкий, – вдруг обращается один из пензенских, рыжий, как апельсин, и конопатый, как перепелиное яйцо, здоровенный детина в насквозь пропотевшей тельняшке с оторванными по самые плечи рукавами. – Слышь, тебе говорю, не притворяйся глухим!
– Чего надо? – нехотя, сквозь зубы огрызается Ковалёв, глядя исподлобья на чужака с откровенной, плохо скрываемой неприязнью. Тот у них явный заводила и главный запевала: всю дорогу то демонстративно курит, развалясь на скамейке и пуская дым в нашу сторону, то разносит похабщину вокруг себя вместе с мерзкой табачной и перегарной вонью. Он явно успел ещё с раннего утра где-то основательно выпить с остальными приятелями – глаза маслянисто блестят, движения чуть размашистые, некоординированные.
– Шоколада, – нахально отвечает пензенский и грязно ржёт, скаля гнилые зубы, а вместе с ним дружно гогочут и остальные, явно предвкушая потеху. – Слышь, у тебя деньги-то есть с собой, салага?
– Есть, да не про твою честь, – гордо и независимо отвечает Васька, вскинув острый подбородок.
– Молчи, ради бога, – отчаянно шепчу ему в самое ухо, дёргая за рукав. – Не видишь, они все пьяные, специально на драку нарываются, провоцируют. Ехать осталось совсем немного, каких-то полчаса. Потерпи, стисни зубы.
– А ты не хами старшим, салага зелёная, – начинает медленно, с угрозой закипать рыжий, и его маленькие поросячьи глазки недобро прищуриваются. – Знаешь, что у нас в Пензе с такими борзыми делают за милую душу? – он многозначительно перемигивается с приятелями, и те подобострастно хихикают, ожидая развязки.
Ковалёв терпит из последних, почти сверхчеловеческих сил, хотя по его побагровевшему от напряжения и гнева лицу отчётливо вижу: чайник внутри вот-вот готов взорваться и обдать всех кипятком.
– Чего вы до пацана докопались? – спрашиваю громко, чтобы перевести стрелки и немного снять накалившееся до предела напряжение.
– Да, чего вам всем надо, Пенза? – немедленно поддерживает меня верный Лёшка Трушков, расправляя плечи.
Другие наши тоже начинают смотреть на иногородних недовольно, исподлобья, сжимая кулаки. Они за всё время этого бесконечно долгого пути крепко, капитально всех достали своей гнилой блатной романтикой. Чудом до откровенной драки не дошло, просто чудом!