Мой ключ сухо царапнул металл, но в скважину не вошел. Замок был другой. Сердцевина сверкала свежей заводской смазкой. Я толкнула дверь плечом — она оказалась не заперта, просто прикрыта на собачку. Видимо, «новые хозяева» выносили мусор и не стали заморачиваться.
В нос тут же ударил тошнотворный запах пережаренного на дешевом масле лука.
В коридоре выстроились три пузатые челночные сумки. Из одной бесстыдно торчал рукав моего зимнего пуховика, из другой выглядывала коробка с моим же феном. Со дня похорон моего мужа не прошло и сорока дней. Голова гудела от недосыпа и бумажной волокиты, но усталость как рукой сняло. Осталась только ледяная, кристальная злость.
В зале бубнил телевизор. На моем светлом диване, поджав под себя ноги в уличных джинсах, сидела тридцатилетняя золовка Алина и грызла яблоко. А у серванта суетилась Антонина Макаровна. Мать покойного Славика деловито обматывала газетой мои хрустальные салатницы.
— О, мам, Ритка приперлась, — Алина громко хрустнула яблоком и кивнула в мою сторону.
Свекровь вздрогнула, выронила газету, но тут же взяла себя в руки. Одернула кофту, поправила прическу.
— Проходи, Рита. Хорошо, что ты сама приехала, бегать за тобой не придется, — она говорила буднично, не повышая тона, будто мы встретились в очереди за хлебом. — Замок мы сменили, старый хлябал совсем. Вещи твои вон, в коридоре. Посуду делить не будем, так и быть, забирай ту, что с синим узором. И микроволновку можешь взять, мы себе новую купим.
Я молча стянула сапоги, прошла в комнату и оперлась о спинку кресла.
— И куда я это всё заберу?
— К матери своей, куда же еще, — свекровь посмотрела на меня с искренним недоумением. — Славика больше нет. Детей вы не нажили. Ты нам, по сути, теперь никто. Так что квартиру мы забираем. Алине нужнее, у нее двое пацанов растут, они в своей однушке уже на головах друг у друга сидят.
— А ничего, что мы со Славиком прожили здесь восемь лет? — я спросила это просто для того, чтобы нащупать дно этой наглости.
— И что? — встряла с дивана Алина, отбрасывая огрызок на блюдце. — Брак ваш кончился. Половина квартиры — мамина по наследству. Вторую половину мы у тебя выкупим. Потом. Как-нибудь. Мам, дай ей тысяч пятьдесят на грузчиков, пусть едет, не мельтешит.
Они действительно в это верили. Антонина Макаровна уже полезла в сумку за кошельком. Она была свято убеждена, что можно просто прийти в дом, где не остыла постель её сына, выпотрошить шкафы и выкинуть невестку на улицу.
Я расстегнула сумку, достала сложенные вдвое листы и швырнула их на журнальный столик. Прямо поверх Алиного огрызка.
— Кодекс семейный читала, юристка? Статья тридцать шестая.
Алина подозрительно уставилась на бумаги.
— Это совместно нажитое! Славик тут ремонт делал! — взвизгнула свекровь, и её спокойный тон мгновенно улетучился.
— Обои клеил? Удачи в суде, — я наклонилась вперед. — Квартиру мы купили через три дня после того, как я продала дом в Рязани, который мне дед отписал. Вот выписка с моего личного счета, вот транш продавцу. В назначении платежа всё указано. Цифровой след железобетонный. Суды такое щелкают как орешки. Вы здесь даже коврик в прихожей не унаследуете.
За окном протяжно взвыл мусоровоз. Алина перестала жевать. В комнате было слышно только, как тарахтит старый холодильник на кухне.
— Ты… ты блефуешь, стерва, — Антонина Макаровна суетливо запихала кошелек обратно в сумку, не попав с первого раза в карман. — Я мать! Я имею право! Мы пойдем к адвокату!
— Идите. Хоть к папе римскому. Но прямо сейчас вы пойдете на лестничную клетку, — я достала телефон. — Наряд из отдела уже едет. Я их еще из машины вызвала, когда свет в своих окнах увидела.
— Ментами пугаешь? — скривилась золовка. — Да они поржут и уедут, это семейное дело!
— Может, и уедут, — кивнула я. — Но сначала составят протокол по вашему вскрытому замку. Статья триста тридцатая — самоуправство. Опросят соседей. Устроим грандиозный, вонючий скандал на весь дом. Посмотрим, Алина, как ты после этого полицейского рапорта пройдешь проверку службы безопасности в ту самую администрацию, куда так рвешься устроиться. Пятно в биографии тебе обеспечено.
Лицо Алины пошло красными пятнами. Она вскочила с дивана, едва не перевернув стол.
— Мам… пошли отсюда. Она ненормальная, — прошипела золовка, хватая куртку.
Свекровь замерла, переводя затравленный взгляд с бумаг на меня. Вся её спесь, всё её железобетонное право «матери» разбилось о простой животный страх перед протоколами и позором. Она дрожащими руками начала вытаскивать мою салатницу из газеты.
— Из сумок всё вытряхнули. Быстро. Даю две минуты, — скомандовала я, глядя в экран телефона.
Они вытряхивали мои вещи прямо на грязный коврик в коридоре. Молча. Суетливо. Антонина Макаровна споткнулась о собственный пакет, когда вылетала за дверь. Я захлопнула её и задвинула тяжелый внутренний засов, до которого их сверло не достало.
Родня — это не те, кто утирает сопли на поминках и причитает над гробом. Родня заканчивается ровно там, где начинаются квадратные метры. И если вы думаете, что ваша порядочность, годы ухода за мужем или хорошие отношения со свекровью станут щитом от чужой алчности — снимите розовые очки. Пока вы скорбите и пьете валерьянку, кто-то уже мысленно сдирает ваши шторы. Держите документы в банковской ячейке, чеки храните вечно, а замки ставьте такие, чтобы их брала только болгарка. В этой жизни свое забирают с зубами.