Анна Ивановна замерла на пороге, боясь лишний раз громко вздохнуть в собственной прихожей. За последние полгода эта комната превратилась в чужую, враждебную территорию.
Её мягкие домашние тапочки снова исчезли с привычного места у коврика. Зато прямо по центру, нагло раскинув шнурки, валялись грязные кроссовки невестки. Они словно помечали территорию.
Это была не просто неаккуратность. Это была тихая, изматывающая война. Каждый переставленный предмет кричал: «Ты здесь никто, старая, знай своё место».
Из кухни, сквозь звон посуды, доносился приглушенный смех сына. Тот самый родной смех, от которого у неё теперь сжималось сердце. Не от радости, а от безнадёжной обиды.
Анна Ивановна прошла на кухню, стараясь наступать тихонько. На столе, где раньше всегда стояла её любимая сахарница — синяя, кобальтовая, подарок покойного мужа, — теперь красовался безликий пластиковый контейнер.
Сахарница обнаружилась на подоконнике. В самом дальнем углу, задвинутая за горшок с засохшим цветком. В ней лежала мелочь и какие-то шурупы.
— Лера, — тихо позвала Анна Ивановна.
Невестка сидела за столом, листая ленту в телефоне. Она даже не подняла головы, лишь дёрнула плечом, обтянутым шёлковым халатом.
— Что, Анна Ивановна? Если вы про суп, то мы с Пашей уже поели. Там на дне осталось, только разогрейте сами. Я плиту только что вымыла, не запачкайте.
— Я не про суп. Почему моя сахарница в углу? И почему в ней гвозди?
Лера наконец оторвалась от экрана. Взгляд у неё был скучающий, как у продавщицы, объясняющей, что товар закончился.
— Потому что она не вписывается, — процедила она. — Мы с Пашей решили обновить интерьер. Этот советский хлам только пыль собирает. Мы хотим жить в современном пространстве, а не в музее «Поле чудес».
— «Мы решили»? — Анна Ивановна почувствовала, как холодеют пальцы. — А меня спросить не забыли? Я, кажется, ещё живая.
В кухню заглянул Паша. Сын выглядел помятым, глаза бегали. Он явно слышал начало разговора, но надеялся отсидеться в коридоре.
— Мам, ну хватит, а? — Паша поморщился. — Лера просто хочет уюта. Она хозяйственная, старается. Сдалась тебе эта старая посудина?
— Мне жалко, Паша, что в моем доме меня постепенно стирают ластиком, — твёрдо сказала Анна Ивановна.
Лера усмехнулась — коротко, зло:
— В «вашем» доме? Анна Ивановна, мы тут все прописаны. У нас равные права. И вообще, Паша — мужчина, глава семьи. Ему решать, где чашкам стоять, а где — нормальным вещам. Вы бы лучше о здоровье думали, а не за барахло цеплялись.
Она небрежно подвинула по столу цветной буклет.
— Кстати, я там рекламку положила. Санаторий для пожилых в области. Воздух, уход... Почитайте на досуге. Вам полезно будет сменить обстановку.
Анна Ивановна посмотрела на сына. Тот отвёл глаза и принялся с преувеличенным интересом изучать этикетку на банке кофе.
— Почитаю, — ровно сказала она.
Анна Ивановна развернулась и вышла из кухни.
Следующие дни в квартире висело напряженное молчание. Анна Ивановна почти не выходила из комнаты, но однажды вечером, проходя мимо приоткрытой двери спальни молодых, она услышала голос Леры. Невестка говорила по телефону, не стесняясь в выражениях.
— Да она тут уже не хозяйка, Маш, просто прописана. Скрипит пока, но мы дожмём. Скоро уговорим её выписаться и «к родне» в деревню или в тот пансионат, а квартиру переоформим. Мужик мой всё подпишет, он у меня ручной. Куда он денется?
Жалость к сыну, которая всё это время связывала ей руки, испарилась.
Она зашла в свою комнату и плотно прикрыла дверь. Подошла к старенькому секретеру. Она достала из глубины ящика папку с документами.
Свидетельство о собственности. Договор приватизации от девяносто третьего года. Тот самый, где чёрным по белому значилась только одна фамилия. Её.
Паша тогда был несовершеннолетним, и муж настоял, чтобы всё оформили на неё — «мало ли что, времена смутные». Как в воду глядел. Сын тогда в приватизации не участвовал.
Анна Ивановна переложила папку в свою сумку. Затем достала паспорт. Подумала секунду и оделась. Ей нужно было прогуляться до старой подруги, которая всю жизнь проработала с недвижимостью и знала законы лучше любого адвоката.
Развязка наступила воскресным утром. Анна Ивановна вошла на кухню, где Лера с Павлом лениво завтракали. Они обсуждали, какой цвет ламината выбрать в «комнату бабки», когда та съедет.
Анна Ивановна была одета не в халат, а в свой лучший выходной костюм. В руках она держала синюю сахарницу. Она тщательно вымыла её от пыли и строительной грязи, наполнила рафинадом до краев.
Она молча отодвинула в сторону локоть невестки и с глухим стуком поставила сахарницу ровно в центр стола. Как флаг на отвоёванной высоте.
— Опять? — Лера закатила глаза, даже не прожевав бутерброд. — Паш, ну скажи ей. Мы же договорились: никакого старья. И вообще, Анна Ивановна, мы тут планировку обсуждаем. Вам, кстати, звонили из пансионата? Там место освобождается.
Павел уткнулся в кружку, стараясь стать невидимым.
— Место, говоришь? — Анна Ивановна улыбнулась. Улыбка вышла спокойной. — Место действительно освобождается. Только не в пансионате. А здесь.
Она положила рядом с сахарницей сложенный вдвое лист бумаги.
— Что это? — нахмурилась Лера, протягивая руку.
— Уведомление. О выселении. Срок — две недели.
Лера поперхнулась, схватила бумагу, пробежала глазами по строчкам и расхохоталась — нервно, визгливо.
— Вы с ума выжили? Какое выселение? Паша здесь прописан! И я, как его жена, имею право… Паша, скажи ей! Это же бред!
Павел наконец поднял глаза на мать. В них плескался испуг пополам с недоумением.
— Мам, ты чего? Ну поругались, ну бывает. Какое выселение? Это же и моя квартира тоже.
— А вот тут, сынок, ты ошибаешься, — Анна Ивановна говорила тихо, чеканя каждое слово. — В девяносто третьем году отец сказал оформить на меня. Ты отказался от участия в приватизации. Ты здесь просто зарегистрирован. Как и твоя жена.
Она сделала паузу, глядя сыну прямо в глаза.
— Вы не собственники. Вы — жильцы. Бесплатные, неблагодарные жильцы.
Лера побледнела. Пятна румянца на её щеках исчезли, уступив место серой злобе.
— Это ничего не значит! Суд не выпишет сына в никуда!
— Суд выпишет бывшего члена семьи собственника, если совместное хозяйство не ведётся, а отношения стали враждебными. Я всё уточнила. Исковое заявление уже готово. Но я даю вам шанс уйти самим, тихо.
— Мама… — Павел вскочил, опрокинув стул. — Мам, ну ты что? Из-за какой-то сахарницы? Мы же семья!
Анна Ивановна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Будто видела впервые.
— Семья? — переспросила она. — Семья не называет мать «бабкой» за спиной. Семья не меняет замки в комнате родного человека. Семья не ждет, пока старик освободит жилплощадь. Я слышала твой разговор с Лерой, Паша. Ты сказал: «Да подпишет она всё, куда денется, лишь бы мы не орали».
Он покраснел, как нашкодивший школьник, но в его глазах Анна Ивановна увидела не раскаяние, а досаду — что попался.
— Квартиру я выставляю на продажу, — продолжила она, глядя поверх их голов. — Куплю себе маленькую квартиру в тихом районе. Остальное положу на счет. Мне же, как Лера сказала, уход нужен. Вот на эти деньги я его себе и обеспечу.
— Ты не сделаешь этого! — прокричала Лера, вскакивая. — Мы судиться будем! Мы… мы ремонт тут делали! Обои клеили!
Анна Ивановна взяла со стола кусочек рафинада из синей сахарницы, повертела в пальцах и спокойно ответила:
— Обои можете содрать и забрать с собой. А ключи положите на тумбочку до первого числа.
Она развернулась, чтобы уйти, но у двери остановилась и бросила через плечо:
— И запомните: в гостях хорошо, пока хозяин добрый. А моё гостеприимство закончилось ровно в тот момент, когда вы решили, что хозяйка здесь не я.
Спустя месяц Анна Ивановна сидела на кухне своей новой, небольшой, но очень светлой квартиры. За окном шумели липы, а не городская магистраль.
Она заварила свежий чай с чабрецом. На середине стола, на красивой кружевной салфетке, гордо стояла синяя сахарница. Никто не задвигал её в угол, никто не бросал в неё гвозди.
В квартире было тихо, но теперь эта тишина не давила. Она знала, что поступила правильно. Иногда, чтобы сохранить себя, нужно просто вовремя закрыть дверь в прошлое.
Спасибо за внимание!
Подписывайтесь на канал и ставьте "Лайк". Будет ещё много интересных историй.