Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 12
К вечеру у меня разболелась голова, и я попросил дать мне что-нибудь. Пришла медсестра, но вместо таблетки сделала укол. Он подействовал удивительно быстро – буквально через пару минут после того, как медработник, немолодая женщина с добрыми, усталыми глазами и накрахмаленным до хруста колпаком на голове, бесшумно вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, я стал отключаться.
Лекарство растеклось по венам приятным, обволакивающим теплом, и мне вдруг стало так спокойно, как не было уже очень давно, может быть, с самого детства. Боль, которая до этого пульсировала где-то в затылке и давила на виски тупым, ноющим обручем, куда-то ушла, растаяла, словно её и не было вовсе. Я устало опустился на жёсткую больничную койку, закинул руки за голову, чувствуя, как подушка приятно холодит затылок через тонкую наволочку, и погрузился в приятные, обволакивающие, как тёплое одеяло, воспоминания.
Перед моим внутренним взором, словно кадры старой доброй киноплёнки, проступило прошлое лето. Август, самый его разгар, когда воздух дрожит от зноя и пахнет пылью, полынью и перезрелыми травами. Маму вместе с коллегами по заводу отправили в подшефный колхоз – окучивать помидоры, потому что вечно не хватало рабочих рук, а урожай пропадал. И она, никогда не видевшая в полевых работах ничего зазорного, взяла меня с собой – сказала, что пацану полезно будет размяться на свежем воздухе и своими руками прикоснуться к настоящему крестьянскому труду.
Впервые в жизни я ехал на самой настоящей грузовой машине – стареньком, видавшем виды ГАЗ-53 с облупившейся зелёной краской на дверцах, – которая весело подпрыгивала на каждой неровности просёлочной дороги, тряслась всем своим железным нутром и душераздирающе скрипела деревянным кузовом, сколоченным из толстых досок. Рядом со мной, кроме мамы, сидели ещё десять молодых женщин – работниц отделов планового и кадрового, – и весь кузов звенел их голосами, словно птичья клетка.
До чего же они были красивые в то утро, мои попутчицы! Все как на подбор – в лёгких, разноцветных ситцевых платьях, которые трепетали и надувались пузырями на встречном ветру, стоило машине хоть немного разогнаться. У некоторых на головах были пёстрые косынки, завязанные узлом под подбородком на крестьянский манер, у других – соломенные панамы или широкополые шляпы с тонкой верёвочкой, пропущенной под подбородок, чтобы коварный ветер не сдул.
Пока мы ехали по городу, мимо знакомых кирпичных пятиэтажек и сонных трамвайных путей, они оживлённо болтали о какой-то своей женской чепухе: кто в каком ателье платье шил, у кого муж опять зарплату не вовремя принёс, у кого сын-оболтус тройку по математике схлопотал. Но стоило нам выехать за городскую черту и оказаться в настоящей сельской местности, среди бескрайних, уходящих за горизонт полей, как атмосфера в кузове неуловимо изменилась, стала какой-то задушевной, лирической.
И тогда одна из женщин – приятной полноты, с кожей, что называется, кровь с молоком, с длинной, толщиной в мою руку, русой косой, уложенной короной вокруг головы, – вдруг запела. Чисто, звонко, задушевно, глядя куда-то поверх золотящихся полей:
– Огней так много золотых на улицах Саратова,
Парней так много холостых, а я люблю женатого…
И остальные тут же, словно ждали этого сигнала, дружно, стройно, в несколько голосов подхватили, и над просёлочной дорогой, над пыльным кузовом поплыла эта пронзительная, щемящая душу мелодия:
– Эх, рано он завёл семью – печальная история.
Я от себя любовь таю, а от него тем более…
Я сидел, привалившись спиной к нагретому солнцем деревянному борту, поджав под себя ноги, и смотрел на их лица. И меня поразило, до чего же они вдруг стали все разные, эти женщины, которых я привык видеть в строгих офисных костюмах за пишущими машинками. У одних лица сделались откровенно печальными, даже скорбными – видно, песня задела какие-то глубоко запрятанные сердечные струны, воскресила давние, может быть, так и не забытые обиды. У других – задумчивыми, отстранёнными, словно они уплыли мыслями куда-то далеко-далеко от этого гремящего грузовика. А были и такие, кто тихо, едва заметно улыбался непонятно чему – может быть, тому самому женатому парню из песни, который когда-то, в далёкой молодости, так неосторожно завоевал их сердце.
Моя мама относилась именно к этим, задумчивым: она тоже пела своим чистым, высоким голосом, слегка прикрыв глаза и глядя в степную, подёрнутую маревом даль. Ветер колыхал край её синей косынки, выбившуюся прядь волос трепал на виске, и в этот момент мама казалась мне самой красивой женщиной на всём белом свете – красивее всех кинозвёзд и телеведущих вместе взятых.
Потом машина неожиданно, взвизгнув тормозами, остановилась посреди чистого поля. Из кабины с кряхтеньем выбрался сухощавый, жилистый мужчина в выгоревшей на солнце кепке и запылённых сапогах, заглянул к нам в кузов через борт и весело, по-свойски сказал:
– Всё, дорогие товарищи женщины! Прибыли по назначению. Вот оно, ваше поле, красавицы. Добро пожаловать в колхоз имени Ленина!
С этими словами он откинул задний борт, и работницы завода дружной, оживлённой гурьбой, подхватив свои сумки, поспешили на выход, спрыгивая на утоптанную землю. Я последовал за всеми, предвкушая что-то новое и необычайно важное. И сразу же понял, что день будет прожит не напрасно: вокруг, насколько хватало глаз, простирались ровные, безупречно прямые, уходящие почти до самого горизонта валки с густыми помидорными кустами, усыпанными зелёными пока ещё плодами. Тот самый мужчина, который оказался бригадиром, подвёл нас к куче новеньких мотыг, сложенных прямо на земле, и сказал:
– Вот, бабоньки, ваш инвентарь, а вот, – он сделал широкий, почти театральный жест рукой, – сфера вашей трудовой деятельности, так сказать. Сорняки – вот они, видите? Враг коварный. А помидоры – вот они, наши кормильцы. Приступайте, с Богом.
Все стали разбирать инструмент, весело переговариваясь, а я подошёл к маме и дёрнул её за рукав:
– Мама, а что конкретно делать-то надо? Я в сельском хозяйстве пока не очень разбираюсь.
– Видишь кустики ровные, аккуратные? – она присела рядом и показала рукой. – Это помидоры. Их трогать не нужно, только землю вокруг рыхлить осторожно.
Я кивнул. У нас на даче такие же растут, три грядки, знаю, как они выглядят.
– А всё, что растёт рядом, между кустами – это сорняки, дикая трава. Они отнимают у помидоров влагу и питательные вещества, душат их. Поэтому сорняки надо выпалывать под корень, без всякой жалости. Понял?
– Да, понял, – радостно ответил я и, схватив мотыгу обеими руками, словно боевое копьё, первым ринулся в атаку – сражаться с зелёной нечистью, наступающей на колхозное добро.
Это была битва не на жизнь, а на смерть. Я так отчаянно, с таким остервенением махал мотыгой и с такой бешеной, пулемётной скоростью обрушивал её на врага, что сам себе напоминал хорошо отлаженный заводской станок, работающий в три смены. Взмах – удар, взмах – удар. Только ошмётки зелёные, сочные летели во все стороны, разлетаясь фонтаном брызг! Ни яркое, беспощадное солнце, припекавшее с выцветшего от зноя бледно-голубого неба и плавившее асфальт в городе, ни невыносимая духота, от которой даже кузнечики примолкли, – ничто на свете не могло меня остановить. В этот момент мне искренне, всей душой казалось, что я выполняю одну из самых главных, судьбоносных миссий в своей пока ещё короткой жизни. А разве это было не так? Помидоры – это ведь не просто какие-то там овощи с грядки. Это стратегическое сырьё! Это будущий томатный сок и паста для детских садов и больниц, это витаминные салаты для заводских столовых, это здоровье советских людей, в конце концов. А сорняки? У, вражины подлые, диверсанты, засланные в наш тыл!
После короткого обеденного перерыва, наскоро перекусив бутербродами с полукопчёной колбасой, запив их обжигающе горячим, приторно-сладким чаем из больших алюминиевых китайских термосов – самых настоящих, ярко-красных, украшенных крупными нарисованными пионами, и с секретом: внутри у них было настоящее стеклянное зеркало в форме бутылки, – я с новыми силами вернулся на «поле брани» и снова ощутил себя лихим красным рубакой из какого-нибудь героического фильма про Гражданскую войну. В моём воображении сорняки моментально превратились в ненавистных белогвардейцев с золотыми погонами и надменными лицами, а я – в красного конника с будённовским шлемом и шашкой наголо, который рубил их отчаянно, под самый корень, не зная пощады.
Но в какой-то момент коварные враги дали мне сокрушительную, обидную сдачу. В пылу битвы, увлёкшись, я не рассчитал траекторию удара – и мотыга со всего маху, с глухим, тошнотворным стуком приземлилась не на толстый стебель лебеды, а на ступню моей собственной правой ноги, обутой лишь в лёгкую, открытую сандалию. Тяжёлое, остро заточенное лезвие вдарило прямо по большому пальцу. Дикая, обжигающая боль пронзила ногу, словно в меня выстрелили из рогатки калёным гвоздём, и я резко, с шипением остановился, выронив мотыгу. Стиснул зубы до скрежета, зажмурился, чтобы не заорать на всё поле, и, хромая и припадая на раненую ногу, поковылял обратно к полевому лагерю – туда, где все оставили свои вещи, сумки и термосы, пока работали. Приковылял, тяжело опустился на сухую, горячую, потрескавшуюся землю и осторожно, двумя пальцами, словно сапёр, обезвреживающий мину, стянул побуревший от крови носок. Зрелище было не для слабонервных.
Заметив моё бесславное «отступление», мама тут же бросила работу и пришла – быстро, почти бегом. Пришлось ей, краснея и запинаясь, признаться в собственной глупости и неосторожности.
– Горе ты моё луковое, – ласково, но с укоризной покачала она головой, опускаясь напротив меня на корточки. – Ну кто ж так с мотыгой обращается, вояка?
Она взяла мою грязную ногу, положила себе на колени и принялась внимательно осматривать, осторожно поворачивая. К счастью, в самый последний момент я успел чуть ослабить хватку и затормозить смертоносное движение: мотыга только самую малость срезала кожу с кончика большого пальца, оставив на земле несколько алых капель. Парой сантиметров ближе – и пришлось бы везти меня, героя-помидорника, прямиком в районную больницу с порубленным пальцем, под насмешливыми взглядами всей бригады.
Но и так пришлось терпеть: сначала мама щедро полила рану водой из фляжки, и я зашипел от нового приступа боли, потом густо, не жалея, смазала пострадавший палец зелёнкой, отчего он приобрёл совершенно инопланетный, изумрудный оттенок, а после туго, но аккуратно перебинтовала его узким марлевым бинтом, который нашёлся в её предусмотрительно захваченной аптечке.
Палец сразу стал смешным, толстым и неуклюжим, как сарделька. О возвращении «в бой» теперь не могло быть и речи: сандалия на распухшую ступню больше категорически не налезала, а идти босиком по раскалённой от полуденной жары, дышащей жаром земле, покрытой острыми комьями и колючими остатками сорняков, я бы просто не смог. Да и марлевую повязку пачкать очень не хотелось, чтобы мама потом не расстраивалась. Пришлось смирно сидеть в теньке до самого вечера и терпеливо ждать, пока бригада закончит свою работу. Попутно я ловил на себе жалостливые, сочувствующие взгляды женщин и ощущал себя кем-то вроде раненого, но не сломленного воина, который совершил подвиг на передовой, но угодил под шальной вражеский огонь. Пустяковое ранение. До свадьбы заживёт. Герой, одним словом.
Когда поздним вечером, уже в сумерках, мы наконец вернулись домой, уставшие, пропылённые, пропахшие травами и степным ветром, мама первым делом сделала мне ещё одну, уже более основательную перевязку – после того как я принял горячий, смывающий всю грязь и усталость душ. А за ужином она рассказала отцу, с мягким юмором, но и с ноткой гордости, как я храбро и самоотверженно защищал колхозную бахчу от полчищ сорняков, пока не был предательски ранен в большой палец. Папа, выслушав историю, сначала посмеялся – не обидно, тепло, – но потом всё же похвалил меня за трудовой энтузиазм, а затем неожиданно спросил, хитро прищурившись:
– Вот скажи мне, Костик, откровенно: отчего ты в колхозе так старался, прямо из кожи вон лез, а на нашу собственную дачу ездить не любишь и вечно отлыниваешь?
– Потому что колхоз – это дело общее, народное, для всей страны, а дача – это пережиток мелкобуржуазного собственничества, которое мы должны изживать! – не задумываясь ни на секунду, выпалил я, вспомнив яркую, пламенную фразу, услышанную на уроках истории от Надежды Дмитриевны.
Отец удивлённо, даже слегка ошарашенно поднял брови.
– Умён, сынок, ничего не скажешь, – иронично протянул он, откидываясь на спинку стула. – А ничего, что эти наши шесть соток нам с матерью выделило родное советское государство именно для того, чтобы мы завели подсобное хозяйство и сами себя немножко кормили, не отягощая агропром своими запросами?
Я сперва ощутимо растерялся, замолчал, не зная, что возразить против такого железного аргумента. Но уже через несколько мгновений, отчаянно цепляясь за свою правоту, выдал:
– Знаешь, папа, и государство, даже наше, советское, иногда может ошибаться! И даже партия! Вон, у Ильича в работах написано про ошибки!
– То есть как это? – поразился отец, не ожидавший от меня такой крамольной, почти диссидентской мысли.
Мама, тяжело и понимающе вздохнув, молча вышла с кухни, прихватив грязные тарелки. Она прекрасно поняла, к чему всё идёт: сейчас начнётся один из наших завсегдашних, почти ритуальных политических споров на кухне. Эти дебаты появились не сразу, а примерно когда мне стукнуло тринадцать лет. Тогда я впервые ощутил в себе неотъемлемое право и моральные силы открыто спорить с отцом на общественно важные, идеологические темы. Раньше я робел, не решался, считал себя недостаточно подкованным, а тут вдруг... словно невидимые крылья выросли за спиной, и мне стало море по колено.
В тот вечер мы спорили яростно, темпераментно, до хрипоты в горле, размахивая руками, привлекая цитаты из классиков и ссылаясь на передовицы «Правды», пока нас не примирила мама, решительно вошедшая в кухню и сказавшая, что всё, хватит, баста, выключите политическое радио! Было без двух минут девять, а ровно в девять начиналась программа «Время» – это в нашей семье святая, нерушимая традиция, которую не позволялось нарушать никакими спорами. И мы, ворча, но подчинившись, переместились в зал, к телевизору.