В квартире до сих пор стоял тяжелый дух корвалола и вчерашнего пирога с рыбой. Девять дней, как Риммы Аркадьевны не стало. Я молча сгребала со стола липкие от киселя крошки, когда Эдик, младшенький братец моего мужа, аккуратно вытащил из дорогой кожаной папки желтоватый бланк. Завещание.
— Слав, ты же взрослый человек, должен понимать, — Эдик стряхнул невидимую пылинку с манжета своей новенькой рубашки. — Мамино решение, я тут при чем? Документы оформлены на меня. Давайте без драм. Даю вам выходные на сборы, в понедельник придут клинеры. Вы же не хотите позориться перед соседями, когда полиция приедет?
Слава поперхнулся воздухом. Шея его пошла красными пятнами, а пальцы так вцепились в край стола, что суставы хрустнули.
Мы десять лет горшки за Риммой Аркадьевной выносили. Слава в этой шикарной трехкомнатной «сталинке» проводку своими руками тянул, каждую плитку в ванной вымерял. А этот только за деньгами заезжал. И вот нас вежливо, с улыбочкой, вышвыривают на улицу.
Спорить я не стала. Наступила Славе на ногу под столом — молчи.
В субботу мы собирали вещи. Я забрала всё, на что у меня были сохранены чеки. Микроволновку, новый матрас, шторы. Даже светодиодные лампочки в коридоре выкрутила и свой любимый ершик из туалета в пакет сунула. Неприятно? Зато мое, на свои кровные куплено. Эдик стоял у двери, сложив руки на груди, и брезгливо наблюдал, как мы тащим тюки к лифту.
Думал, избавился от приживалок. А вот фигушки.
В понедельник мы со Славой уже сидели в кабинете у нотариуса. Моему мужу в этом году стукнуло шестьдесят — возраст предпенсионный. И есть в нашем Гражданском кодексе замечательная 1149-я статья. Государство таких возрастных наследников на улицу не выкидывает, плевать оно хотело на любые завещания. По закону, если бы не эта мамина писулька, Славе светила бы ровно половина трешки. Значит, его обязательная доля — половина от законной. Четверть квартиры.
Четверть от дорогущей «сталинки» в центре. Вполне достаточно, чтобы испортить жизнь новоявленному барину.
Полгода мы ютились в съемной однушке, спали на скрипучем диване. Эдик тем временем обновил в квартире ремонт, завез кожаные диваны, обживался. А потом ему прилетело уведомление из Росреестра. Мой Слава официально вступил в права собственности.
Звонок раздался вечером.
— Вы что устроили?! — голос у Эдика уже не был таким елейным и снисходительным, он откровенно срывался на визг. — Как вы долю отсудили?!
— По закону, Эдуард, — говорю спокойно, прижимая трубку плечом и помешивая суп. — Идем на принцип. Выделяем свою четверть. Одну комнату закрываем на ключ.
— Я вас на порог не пущу!
— МЧС пустишь, когда они тебе дверь с петель спилят. Но мы там жить и не собираемся. Мы долю продаем. И по закону, братец, мы обязаны сначала предложить выкупить её тебе. Письменно. Вот придет тебе письмо с уведомлением, у тебя будет ровно месяц на раздумья. Не найдешь денег — пущу кого захочу.
Я сделала паузу, давая ему переварить информацию, и добила:
— Тут одни хорошие ребята интересовались. Человек двенадцать, всем прописка нужна. Будешь с ними по утрам в свою новую ванную в очереди стоять. Итальянскую плитку вместе разглядывать будете.
В трубке повисла тишина. Куда делась вся эта спесь?
— Нин... — забормотал он тоскливо. — Ну зачем так жестко? Мы же не чужие люди, родная кровь. Давай в рассрочку, лет на десять...
Я нажала отбой.
Через полтора месяца Эдик продал свою кредитную иномарку. Влез в бешеные долги под конские проценты, занял по всем знакомым, но деньги нам перевел. Выкупил нашу четверть строго по рыночной цене, до копейки. Мы к этой сумме добавили свои сбережения и взяли отличную двушку в тихом районе. С просторной кухней и нормальными соседями.
А Эдика я вчера видела у кассы в «Пятерочке». Стоял передо мной в очереди. Брал самые дешевые макароны по акции и какой-то сомнительный фарш в лотке. Долги — они такие. Аппетит отбивают быстро.