«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 38
Алексей Николаевич Ветлугин приходил дважды за эти три дня. В первый раз он принёс книгу – томик стихов поэта Лермонтова, в кожаном переплёте, с потёртыми уголками и пожелтевшими страницами, пахнущими старым книжным шкафом и воском. Анна когда-то читала эти стихи в Покровском, в библиотеке покойной Елизаветы Петровны, где книжные полки тянулись от пола до потолка и где можно было спрятаться от всего мира.
Теперь, взяв книгу в руки, проведя пальцем по корешку, открыв наугад страницу, девушка испытала странное, щемящее чувство, будто время свернулось в кольцо, и вот она снова сидит у окна в своей маленькой комнатке в Покровском, читает и ни о чём не тревожится, не знает ни о побегах, ни о погонях, ни о Льве Константиновиче, который ещё не вернулся тогда из Петербурга. В её жизни всё тихо, спокойно и только немного грустно оттого, что где-то далеко живёт её единственный близкий человек – батюшка.
Ветлугин не стал задерживаться. Заметив, с какой радостью девушка приняла его подарок, но тут же погрузилась в задумчивое состояние, сказал, что зайдёт в другой раз, когда у неё будет время и желание поговорить, и ушёл, не дождавшись чая. Прасковья Ивановна проводила его взглядом, потом строго посмотрела на Анну, но ничего не сказала. Только пожала плечами и принялась перебирать старые ноты, делая вид, что занята чем-то очень важным.
Во второй раз Ветлугин застал Анну в саду. День выдался на редкость тёплым для ранней зимы – декабрьское солнце, несмотря на лёгкий морозец, пригревало по-настоящему, и даже с крыш полетели прозрачные капли – стали таять сосульки. Девушка, накинув на плечи полушубок, вышла подышать свежим воздухом, а заодно очистить от снега крыльцо и дорожку, тянущуюся к калитке и воротам. Она работала не спеша, погружённая в свои мысли, не замечая ни холода, ни усталости.
Ветлугин подошёл к калитке и замер, глядя на неё через невысокий забор, поверх крашеных штакетин. Он не окликнул, не покашлял, не сделал ничего, чтобы привлечь внимание. Просто стоял и наблюдал, как она размеренно проводит метлой, как иногда останавливается и смотрит куда-то вдаль, поверх соседских крыш, будто ищет что-то на горизонте – то, что видно только ей одной.
Анна заметила его не сразу. Только когда развернулась к улице и увидела неподвижную фигуру у калитки, терпеливо ждущую, не нарушающую её уединение. Она выпрямилась, поправила шаль и сказала:
– Здравствуйте, господин Ветлугин. Что же вы там стоите, не проходите?
– Добрый день, Дарья Ивановна. Я не хотел мешать, – ответил он, открывая калитку и заходя внутрь. – Вы так увлечены своей работой. Не решился нарушить ваше одиночество.
– Вместо того, чтобы стоять и придумывать, лучше бы взяли и помогли, – и она с улыбкой протянула ему метлу, совершенно не подумав о том, что такой человек, как Ветлугин, может вообще посчитать ниже своего достоинства даже прикоснуться к подобному предмету.
Но её ждало удивление. Алексей Николаевич подошёл, на ходу стягивая перчатки и засовывая их в карман, взял метлу и стал счищать снег с дорожки, выложенной потемневшими от времени дубовыми досками. Анна смотрела на него с удивлением. Его холёные аристократические руки, привыкшие к перу и бумагам, к тонкой канцелярской работе, быстро стали замерзать, но титулярный советник не желал останавливаться.
– Представляете, Дарья Ивановна, я никогда в жизни подобными вещами не занимался, – сказал он, усмехнувшись. – В жизни российского чиновничества им нет места, насколько вы могли бы заметить. Мы не пачкаем руки о землю, а только чернилами или воском, порой еще бывает сургуч.
– Зачем же вы тогда взяли у меня метлу? – спросила Анна, невольно улыбнувшись.
– Да вот, знаете ли, захотелось попробовать себя простым русским человеком, – вполне искренне, как показалось девушке, ответил Ветлугин. – Не чиновником, не винтиком в огромной, бездушной государственной машине, а просто живым человеком. И это чувство... оно дорогого стоит.
Они разговаривали еще некоторое время, пока внезапно не выяснилось, что дорожка совершенно чиста, и Алексей Николаевич с удовлетворением вытер шелковым платком проступивший на лбу пот.
– Что ж, господин Ветлугин, полагаю, вы заслужили чай с баранками, – немного игриво сказала Анна и тут же смутилась, поскольку не ожидала от себя подобной прыти. Прошу вас в дом.
– Благодарю вас, Дарья Ивановна. С удовольствием приму ваше предложение.
Они разговаривали до вечера. Ветлугин рассказывал о Петербурге – о белых ночах, когда не спится и кажется, что вот-вот случится что-то необыкновенное; о величественных гранитных набережных, украшенных львами; о чиновничьей службе, которая засасывает и не отпускает, как то самое болото, из которого нет выхода, но позволяет вести достойную дворянина жизнь, а если ничего иного не умеешь, нежели как бумаги составлять, то ищи отдохновение души в чём-то ином.
Анна слушала и молчала. Она не могла рассказать ему о себе – ни о Покровском, ни о Льве Константиновиче, ни о побеге, ни об отце, который живёт в отдалении, трудится не покладая рук и надеется на то, что скоро его единственная дочь сможет наконец назвать себя свободным человеком.
Всё, что Ветлугин знал о ней, – это выдуманное имя, Дарья, вдова из Вологодской губернии, не больше. И эта ложь, которую она носила в себе, жгла её изнутри, как тот самый калёный знак, который ставят беглым каторжникам. Чтобы не раскрывать правды о себе, Анна старалась говорить на отвлечённые темы.
На четвёртый день Ветлугин пришёл снова. На этот раз он, когда снял шинель с меховым воротником, то оказался в парадном сюртуке – тёмно-синем, с серебряными пуговицами, при галстуке, заколотом золотой булавкой, с букетиком живых цветов, которые он неизвестно где сумел сыскать посреди холодной осени, и коробкой с пышным бантом из шелковой ленты, внутри которой, судя по витиеватой надписи, находился свежайший торт.
Прасковья Ивановна встретила его на пороге, ахнула, заметив, насколько наряден сегодня их гость, и, в ожидании чего-то необычного, провела в гостиную. Ей не терпелось узнать поскорее, чем вызван столь неожиданный, а главное пышный визит титулярного советника.
Алексей Николаевич вручил букетик цветов Анне, хозяйке – торт, и вскоре они расселись за круглым столом. Согласно правилам хорошего тона, сначала испили чаю и попробовали угощение. Оно оказалось выше всяких похвал: местный кондитер, действуя по заказу титулярного советника Ветлугина, прибывшего из самого Санкт-Петербурга, расстарался на славу.
Лишь после того, как интерес к вкусной пище был удовлетворён, гость решился наконец на то, за чем, собственно, и прибыл.
– Дарья Ивановна, –сказал Ветлугин, ставя чашку на блюдце. Затем он поднялся, сделал пару шагов в сторону, принял торжественный вид, словно собирался представь пред светлые очи самого государя-императора. Не сочтите за дерзость и неуважение, поверьте, я к вам со всем почтением, и к вам, дражайшая Прасковья Ивановна, разумеется, тоже, – обеим женщинам он кратко поклонился. – Вероятно, мои слова, учитывая, сколь недолгое время мы с вами, Дарья Ивановна, знакомы, могут показаться вам несколько… несвоевременными.
Анна замерла. Она ожидала чего-то подобного – после тех взглядов, после тех долгих разговоров в саду, после того, как он приносил книги и подолгу молчал, глядя на неё, – но когда это случилось, всё равно не была готова. Сердце её ухнуло куда-то вниз, потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы.
– Я человек небогатый, – продолжал он, глядя на неё в упор, не отводя глаз. – Чин у меня средний, жалованье скромное. Накопленных богатств и крупного имения, доставшегося в наследство от родителей, нет; связей в Петербурге – только сослуживцы, которые разбегутся при первой же неприятности, да ещё несколько верных друзей, которые никогда не оставят в беде. Но я готов работать, стараться, готов на всё, чтобы сделать свою избранницу, которая ответит мне согласием, сделать счастливой. Я не могу обещать сверкающих украшений, дворцов и карет, давать балы каждый месяц. Всё, что я могу обещать, – это своё горячее сердце и преданность, прочнее которой невозможно найти на всём белом свете.
Он замолчал и вопросительно стал смотреть на Анну.
– Позвольте, господин Ветлугин, но вы же не сказали, к чему была произнесена столь пламенная и красивая речь, – напомнила Васильчикова, утаив лёгкую усмешку, дабы не показаться неуважительной к пылкому юноше. Он тут же сам понял, что совершил ошибку. Густо покраснел, затем неловко расстегнул парадный сюртук, сунул руку во внутренний карман и извлек оттуда небольшую бархатную коробочку изумрудного цвета. Раскрыл её, подошел к Анне, встал перед ней на одно колено, протянул коробочку и сказал, с надеждой глядя девушке в глаза:
– Дарья Ивановна, я полюбил вас. Вот так просто и вместе с тем так сложно, как только может полюбить человек, который до встречи с вами и не подозревал, что способен на такое чувство.
Анна подняла на него глаза. В них был страх и надежда, перепутанные в тугой узел.
– Дарья Ивановна, позвольте предложить вам руку и сердце. Если вы согласитесь стать моей женой, я сделаю всё, чтобы вы никогда не пожалели об этом решении.
Он замолчал, глядя на неё. Анна сидела, опустив глаза, теребя край платка.
– Вы меня совсем не знаете, – сказала едва слышно.
– Я знаю, что вы умны, добры и прекрасны, – ответил он. – Я знаю, что вы читаете книги и прекрасно говорите французском и немецком, хотя ни разу не были за границей. Знаю, что вы несчастны, и что что-то вас гнетёт. Вижу это по глазам, сознаю по тому, как замолкаете на полуслове и вздрагиваете от резких звуков. Я люблю вас и хочу составить ваше счастье.
Анна смотрела на него. В его глазах была искренность – такая, какой она не видела ни у кого, кроме отца. Не было в них ни той тяжёлой, давящей похоти, которую она так хорошо научилась распознавать в молодом князе Барятинском, ни его снисходительного барского превосходства, ни желания обладать и подчинить. Только тихая, спокойная решимость и что-то ещё, чему она не смела дать имя. Но в душе у неё поднимался страх, холодный, липкий, как утренний туман над Волгой. Если Ветлугин узнает правду о том, кто она на самом деле, – не вдова из Вологодской губернии, а беглая крепостная крестьянка, преследуемая по закону, – он отвернётся, и тогда её сердце будет навсегда разбито, потому что с первого дня, как увидела Алексея Николаевича, Анна, сама того не ожидала, полюбила его всем сердцем, даже не зная.
– Я должна подумать, – сказала она. – Дайте мне время.
Ветлугин кивнул. Он не стал настаивать и торопить. Только черты его лица чуть напряглись – может, от обиды, может, от понимания.
– Сколько вам нужно? – спросил он, поднимаясь.
– Не знаю, – ответила Анна. – Несколько дней.
– Я буду ждать, – уверенно сказал он. – Сколько скажете.
После чего поклонился Анне, Прасковье Ивановне – та чуть наклонила голову и вышел. Коробочку не взял. Она осталась лежать на столе. Анна дождалась, пока шаги затихнут в сенях, потом во дворе, и только тогда протянула руку и открыла заветный предмет. Внутри, на бархате, лежали маленькие серебряные серёжки с бирюзой – скромные, но изящные, с тонкой филигранью. Камешки мерцали голубоватым огнём, как кусочки весеннего неба, застывшие в золоте.