«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 37
Прошло три дня после ярмарки, и жизнь в доме Прасковьи Ивановны понемногу входила в свою новую, пока ещё неустойчивую и зыбкую колею. Эти дни тянулись медленно, без особенных событий, без тревожных вестей, но с ощущением, что затишье обманчиво, и рано или поздно тишина прервётся чем-то недобрым.
Анна почти не выходила на улицу, разве что по вечерам, когда на старый купеческий город опускались густые, лиловые сумерки и редкие прохожие торопились по домам, кутаясь в воротники и не глядя по сторонам. Тогда, накинув на плечи старый полушалок Прасковьи Ивановны, она набирала воды из колодца, вырытого в глубине двора, набирала поленьев в дровянике, а потом, поддавшись внезапному чувству, потихоньку подходила к калитке, отворяла её и на мгновение замирала, вглядываясь в темноту переулка.
Там было тихо. Ни подозрительных теней, ни шороха чужих шагов, ни приглушённых голосов, которые могли бы выдать присутствие незваных гостей. Только ветер гулял меж заборов, завывал в щелях и где-то вдалеке, на другом конце улицы, лаяла собака – тоскливо, надрывно, будто чуяла что-то, чего люди не могли разглядеть в сгущающейся темноте.
Прасковья Ивановна каждое утро, едва рассвет пробивался сквозь маленькие окошки, выглядывала из-за ситцевой занавески, подолгу смотрела на пустынную улицу и молчала. Она не расспрашивала Анну о прошлом – ни о побеге, ни о Покровском, ни о Льве Константиновиче, – не лезла в душу с праздными вопросами, но и не обманывала себя, притворяясь, будто ничего не происходит. Знала: девушка, которую приютила, живёт под чужим именем, за ней охотятся, и каждый новый день может стать последним днём её покоя.
Это знание висело в воздухе, как предчувствие грозы, когда небо ещё чисто, а природа уже застыла в тревожном ожидании. Анна была ей благодарна за это молчаливое понимание: Прасковья Ивановна не требовала откровений, не пыталась выведать то, что было скрыто, не осуждала и не поучала. Просто жила рядом, делила хлеб и кров, и этого было достаточно. Иногда, по вечерам, когда за окнами окончательно темнело и в комнате зажигали свечи, Прасковья Ивановна садилась за своё старое пианино, расстроенное, с пожелтевшими клавишами, и начинала что-нибудь играть. Или же, если это надоедало, принималась вслух читать какой-нибудь роман.
Анна садилась рядом, закрывала глаза и слушала. Слова плыли по комнате, проникали в самые потаённые уголки души, и в эти минуты бывшая горничная почти забывала, кто она и откуда. Ей не хотелось думать, что по-прежнему в своём кабинете с высокими окнами Лев Константинович Барятинский, всё никак не желая смириться с потерей, строит новые козни.
***
Через три дня после ярмарки, когда Анна уже начала надеяться, что случайная встреча на гулянье с тем молодым господином, который ей показался очень приятным и оставил на душе милое впечатление, так и останется случайностью – приятным воспоминанием, не более того, – у калитки раздался стук.
Был конец дня, солнце уже почти опустилось за горизонт, и в переулке сгущались лиловые сумерки. Прасковья Ивановна как раз собиралась зажигать лампу, когда услышала глухие, неторопливые удары – негромкие, почти робкие. Человек явно не хотел никого потревожить своим внезапным появлением. Васильчикова подумала, что будь это босяки, которые ходят по домам, прося милостыню, так стук был бы куда более настойчивым: калики перехожие – натуры наглые. Им сколько не дай, всё мало. А не дашь ничего, так могут и обругать плохими словами.
Она выглянула в окно, отодвинув занавеску, и увидела молодого человека в тёмном пальто и цилиндре. Рядом уныло сидел извозчик, – видимо, выезд у господина был собственный, потому приходилось ждать, кутаясь в тулуп и заячий треух.
Непрошеный гость стоял у калитки, слегка наклонив голову, и ждал. Васильчикова не торопилась открывать – мало ли кто бродит по переулкам в сумерках, – но лицо у незнакомца было открытым, взгляд спокойным, и в осанке чувствовалась та врождённая порядочность, которую не подделаешь. К тому же его лик показался ей чем-то знакомым.
– Кого там Бог несёт? – проворчала она, откладывая вязание, накинула шаль и вышла во двор.
Анна в это время сидела у печи, перебирала сушёные грибы – Прасковья Ивановна готовилась к посту и велела проверить запасы. Она не придала значения стуку, потому что в этот переулок заходили редко. Но когда Прасковья Ивановна открыла калитку и Анна услышала голос – молодой, мягкий, с тем едва уловимым петербургским выговором, который отличает столичных жителей от провинциальных, – сердце её дрогнуло.
– Здравствуйте, Прасковья Ивановна, – сказал Ветлугин, чуть приподнимая цилиндр. – Прошу прощения за столь поздний визит. Вы не помните меня? Мы третьего дня встречались с вами на ярмарке. Вы были вместе со своей жилицей, вдовой Дарьей Ивановой. Припоминаете?
– Ах, ну конечно, конечно, – ответила Васильчикова. – Вы тот самый титулярный советник министерства императорского двора Алексей Николаевич Ветлугин.
Молодой мужчина просиял.
– Ну, слава Богу, признали!
– Простите, господин Ветлугин, но как вы нашли мой адрес? Неужели Дарья вам его сообщила?
– Нет-нет, она ничего такого не говорила. Покорнейше прошу меня извинить, госпожа Васильчикова. Просто я, так сказать, воспользовался своим служебным положением, чтобы узнать, где вы проживаете.
– Да, но… зачем?
– Мне… – Ветлугин несколько смутился. – Захотелось снова увидеть госпожу Иванову.
– Ах, вот оно что… – Прасковья Ивановна окинула его внимательным взглядом, помедлила, потом посторонилась:
– Проходите. Она дома.
Ветлугин вошёл во двор, огляделся – маленький, вычищенный от снега, вдалеке колодец с протоптанной к нему тропинкой, дровяник, фруктовые деревья с покрытыми белыми хлопьями ветвями, – типичная крошечная усадьба рядовой мещанки. Хотя такое местечко, пожалуй, называть усадьбой слишком громко. И тем не менее.
Васильчикова направилась к крыльцу, Ветлугин последовал за ней. Они вошли в дом, где в прихожей Анна, которая слышала их разговор через окно, уже замерла, бледная, с поджатыми губами. Она не ожидала его увидеть, не была готова, и от этого первая минута встречи вышла неловкой, тяжёлой.
– Здравствуйте, Дарья… простите, я так и не узнал, как вас величать по батюшке.
– Михайловна, – машинально ответила Анна и тут же прикусила язык, но было поздно.
– Очень приятно снова увидеть вас, Дарья Михайловна, – поклонился Ветлугин.
– Как вы меня нашли? – немного нервно спросила девушка, памятуя о том, чем обычно заканчиваются подобные непрошеные визиты.
– Алексей Николаевич воспользовался своим служебным положением, – вместо него сказала Прасковья Ивановна, лукаво улыбаясь, глядя на то, как смутились молодые люди.
– На самом деле все вышло довольно тривиально, – сказал Ветлугин. – Когда вы ушли, я спросил у торговки, у которой вы покупали пряники, знает ли она, где вы проживаете. Она ответила, что лучше бы мне спросить у молочника, поскольку к нему вся округа ходит. От молочника я перешёл к торговцу мясом, и тот уже указал на этот переулок. Ну, а дальше…
– Можете не продолжать, Алексей Николаевич, – усмехнулась Васильчикова. – Я так понимаю, чтобы отыскать нас, а точнее Дарью Михайловну, вы провели целое расследование.
Ветлугин снова смутился.
– Извините, я не хотел вас тревожить, но... – он замолчал, глядя на Анну. В глазах его было что-то тёплое, почти мальчишеское – и одновременно робкое, будто боялся, что ему прямо сейчас укажут на дверь.
– Вы нездоровы? – спросил он наконец, заметив бледность девушки.
– Нет, – ответила Анна. – Я просто... не ожидала вашего появления здесь.
Прасковья Ивановна, стоявшая в стороне, кашлянула, давая понять, что на пороге гостей не держат.
– Проходите в дом, господин Ветлугин, – сказала Анна и последовала за хозяйкой в комнаты.
Алексей Николаевич вошёл в дом, огляделся – небогато, но чисто, иконостас в красном углу с горящей лампадой, на окне несколько цветков герани, самовар на столе поблёскивает начищенным медным боком. Прасковья Ивановна уже хлопотала у большого резного буфета, доставала чашки, блюдца, сахарницу. Анна стояла у окна, теребя край наброшенного на плечи платка, и не знала, куда девать глаза.
Ветлугин подошёл к столу и положил на него пакет – крафтовую бумагу, перевязанную бечёвкой, чуть смущённо кашлянул.
– Вот, захватил к чаю. Конфеты «Эйнем». Их производит Фёдор Карлович фон Эйнем. В 1850 году он открыл в Москве на Арбате мастерскую по производству шоколада и конфет. Я по дороге сюда купил, поскольку, признаться, порой люблю побаловать себя сладким.
Прасковья Ивановна глянула на пакет и согласно кивнула головой: в её понимании молодой человек поступил правильно: в гости, тем более если тебя не приглашали, с пустыми руками приходить – моветон. Особенно если так, куда ты собрался, живёт красивая молодая барышня, к коей у тебя интерес. Это вдова прочитала в глазах молодого чиновника. Она подошла к пакету, развернула его и выложила конфеты в хрустальную вазочку. Они были в красивых блестящих фантиках, каких в Нижнем действительно не продавали. Анна невольно задержала взгляд на одной – красной, с золотой каёмкой. В Покровском ей доводилось пробовать шоколадные конфеты, но те были обычные, а эти…
– Что ж, Алексей Николаевич, прошу вас к столу.
Сели пить чай. Ветлугин держал чашку не так, как местные: пальцы чуть оттопырены, пьёт маленькими глотками, не обжигаясь. Прасковья Ивановна следила за ним сбоку, из-под очков, и, кажется, одобряла увиденное.
Говорили о пустяках – о погоде, о том, что зима в этом году ранняя, что Волга напротив города уже встала, что в Санкт-Петербурге снег и морозы. Ветлугин рассказал, как недавно прочитал в журнале «Москвитянин» пьесу господина Александра Островского «Не в свои сани не садись» и был впечатлён, – настолько познавательно и глубоко раскрывает автор быт российского купечества. Ещё из новостей литературы, к которой Алексей Николаевич, как оказалось, питал особую любовь, были публикация романа Дмитрия Григоровича «Просёлочные дороги», а писатель Тургенев написал произведение «Постоялый двор».
Постепенно Ветлугин перешёл к тому, как оказался в тот день на ярмарке.
– Откровенно признаться, я вообще не собирался заходить на торжище, – сказал он, ставя чашку на блюдце. – Просто шёл мимо. Потом подумал: почему бы нет? Нижнем никого не знаю, вечера длинные, в гостинице просто так находиться – скука зелёная. При всей моей любви к книгам невозможно же постоянно читать, – глаза сильно устают. Можно было бы пойти в театр, но в одиночку отправляться туда мне как-то не с руки. Потом даже обсудить будет не с кем.
Прасковья Ивановна усмехнулась, но ничего не сказала. Анна молчала. Она почти не пила чай, только водила ложкой в чашке, смотрела в сторону. Ветлугин заметил это, но не подал виду.
Через час, когда самовар наполовину опустел, и за окном совсем стемнело, гость поднялся.
– Прошу простить, дамы, – сказал он, кланяясь Прасковье Ивановне и Анне. – Я, наверное, засиделся. Незваный гость, как известно, хуже татарина, а ещё неприятнее тот, кто слишком долго позволяет себе тратить чужое время.
– Ну что вы, господин Ветлугин, нам с Дарьей Михайловной было очень приятно ваше общество.
Ветлугин посмотрел на Анну. Она сидела, на него не глядя.
– Вероятно, я покажусь вам ужасным наглецом. Но не могу не спросить: вы разрешите мне иногда заглядывать к вам в гости? Всего лишь на то время, что я нахожусь по делам службы в вашем городе. Вы здесь единственные люди, кто мне знаком, и чьё общество я нахожу удивительно приятным, – при этом он опять глянул на Анну. – Если вы согласитесь, почту за честь…
Прасковья Ивановна перевела взгляд с неё на гостя, потом обратно. Вздохнула.
– Разумеется, господин Ветлугин, – сказала она. – Отныне мы будем рады вашим визитам.
Молодой чиновник поклонился ещё раз и вышел. В сенях помедлил, поправил цилиндр, взял трость, отворил дверь и шагнул в ночь. Прасковья Ивановна проводила его до калитки. Заперла её, вернулась и сказала:
– Хороший молодой человек.
Анна ничего не ответила. Она всё ещё смотрела в пустую чашку. Пальцы её лежали на столе неподвижно. Только тень от свечи дрожала на стене, и было слышно, как за окном в темноте удаляются шаги. «Зачем он приходил? – думала девушка. – Зачем ему всё это?»