«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 39
Анна осталась сидеть за столом, глядя в чашку. Чай давно остыл, но это теперь не имело для нее ровным счётом никакого значения.
– Что с тобой, милая? – с материнской тревогой в голосе спросила Прасковья Ивановна. – Скажи, об чём так сильно тревожишься? Мне можно доверять, ты же знаешь. Я, конечно, не батюшка, и мне исповедоваться совсем не обязательно, – она мягко улыбнулась, – но поделись, что тебя гнетёт, облегчи душу.
– Я вам доверяю, – откликнулась девушка. – Конечно, Алексей Николаевич блестящий молодой человек, благородный, воспитанный, умный и даже… красивый, – сказала она, став пунцовой от смущения.
– Да, замечательный молодой господин. Уж не знаю, если бы мне такой попался, когда я сама на выданье была, то... – Васильчикова усмехнулась.
Анна при этом осталась серьёзной. Потом сказала печально:
– Я не могу ему сказать всю правду о себе. Вы только представьте, что будет, если он узнает, что сделал предложение руки и сердца не вдове из Вологодской губернии, а самой что ни на есть беглой крестьянке князя Барятинского. Это ведь для него будет настоящим ударом. Я даже боюсь представить, умеет ли он пережить такой страшный позор. И потом, как я могу выйти за него замуж? У меня ведь даже паспорта нет.
– Ничего он о тебе не узнает, – спокойно возразила Прасковья Ивановна. – Если ты сама не захочешь ему во всем признаться. А насчет паспорта… Так ведь всегда можно пойти к городовому и сказать, что у тебя его украли лихие люди. Напали в темном переулке и отняли вместе с сумкой, а в ней были деньги и документы. Тем более даже придумывать их не нужно. Помнишь, ты рассказывала, как в тот дом, где ты раньше была, явились двое, якобы от управляющего имением Покровское? Вот в полиции их личины и опишешь.
– Но я же не смогу всю жизнь скрывать тайну своего происхождения. Рано или поздно он всё узнает. Сколько веревочки не виться, а конец всегда будет. И что случится тогда?.. – Анна наконец подняла взгляд. В глазах её была такая боль, что Прасковья Ивановна на мгновение отвела глаза. – Он же меня оставит! А если к тому времени у нас будет маленький… Господи, даже подумать о таком страшно!
– Не бросит, – вздохнула Прасковья Ивановна, и в этом вздохе было что-то материнское, усталое, знающее. – Ты в людях разбираться научись. Он не из тех, кто бросает. Он из тех, кто терпит. И потом. Подумай сама: кого увидел в твоем лице Алексей Николаевич? Бедную русскую женщину, вдову, не нажившую капиталов, которая скромно живет у доброй знакомой, можно сказать, снимает угол, не имея возможности купить собственное жилье. И теперь спроси себя: так кого он все-таки полюбил? Я тебе подскажу. Девушку, красивую, добрую, а все остальное для Ветлугина неважно.
Анна ничего не ответила. Она смотрела на серёжки и думала о том, что, может быть, впервые в жизни кто-то смотрит на неё не как на вещь, не как на собственность, не как на добычу, а как на человека. Это и хорошо, и страшно: ведь ни в коем случае нельзя предать такого человека, обмануть его доверие. Или всё-таки, чтобы спасти себя… можно?
Прасковья Ивановна помолчала, потом встала, подошла к окну, поправила занавеску.
– Ты пока одна, Анна, и это понятно, молодость, заботы и тревоги, –задумчиво сказала она, не оборачиваясь. – Но ты навсегда останешься одна, если не научишься верить. Вот Алексей Николаевич раскрыл перед тобой свою душу, и ты сделай то же самое ему навстречу. И если ваше чувство искреннее, то оно, поверь мне, много лет прожившей в счастливом браке, преодолеет всё на свете.
Анна закрыла коробочку, отодвинула её на край стола.
– Я подумаю, – сказала она.
– Думай, – ответила Васильчикова. – Только недолго. Бабий век короток, к тому же, сама слышала, господин Ветлугин вскорости возвращается в Санкт-Петербург. Я не говорю тебе о том, что нужно лишь поэтому броситься ему на шею и согласиться. Но и особенно тянуть не стоит. Мужчины – народ гордый. Даже если ради любви на многое способны, то совладать со своей гордостью могут далеко не многие.
***
В Покровском в тот же день, когда Анна услышала от титулярного советника Ветлугина неожиданное предложение руки и сердца, но так и не решилась дать ему ответ, Лев Константинович сидел в своём кабинете и пытался читать. В руках у него была книга «Парижские тайны» Эжен Сю, напечатанная на языке оригинала. Только чтение всё никак не давалось.
Князь осмотрелся. Отцовский кабинет, в который он перебрался после кончины своего батюшки, оставался в неизменном состоянии. То есть большим, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами, которые не пропускали дневной свет. Сейчас они были задёрнуты, и в комнате царил полумрак, разгоняемый только пламенем камина да несколькими свечами на столе. В углу, на постаменте, стоял бронзовый бюст покойного императора Александра Первого, который Лев Константинович терпеть не мог, но убрать не решался – отец при жизни очень дорожил этой вещью, и слухи о том, что наследник выбросил императорскую память, могли дойти до нехороших ушей.
Перед князем на столе лежали счета, которые он уже неделю не мог заставить себя просмотреть. Они были разбросаны в беспорядке: одни – в стопке, другие – поодиночке, третьи – смятые и брошенные на пол, потому что Лев Константинович в минуту гнева отправил их туда же, куда и все свои заботы. Деньги кончались. Имение приносило доход, но не тот, на который он рассчитывал в молодости, когда, мечтая получить наследство, строил грандиозные планы.
Деревни пребывали в запустении, поля не давали хорошего урожая, управляющий Терентий Степаныч хоть и старался, но чудес делать не умел, да и не смел без барского приказа даже шагу ступить. Также тяжким бременем на финансовое состояние Барятинского легли его прошлые карточные долги, которых он наделал в Петербурге, а теперь ростовщики требовали возврата денег, отправляя одно письмо за другим. Всё это тянуло князя вниз, и он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Ещё немного – и придётся начать распродавать имущество.
Он отхлебнул из бокала, поморщился – вино было кислым, дешёвым, не тем, к которому он привык во время столичной жизни, – и с силой поставил посудину на стол. Вино плеснулось, вылилось на бумаги, оставив тёмное пятно на каком-то векселе, но Лев Константинович только презрительно поморщился: как же он ненавидел эти бумажки!
Князь взял серебряный колокольчик, помахал им в воздухе.
Лакей появился в дверях почти мгновенно, словно стоял в коридоре и ждал.
– Чего изволите, барин?
– Терентия Степаныча ко мне вызови, срочно.
Управляющий явился через четверть часа. Он был в той же одежде, что и всегда – тёмный сюртук, высокие сапоги, – но выглядел усталым, осунувшимся. Голова всё ещё болела после удара на конюшне, и он иногда трогал повязку, но жаловаться не смел. К тому же старуха Андрониха, осмотрев рану пару дней назад, сказала, что всё заживает благополучно, даже прикладывать ничего не нужно. Правда, все равно сунула пучок сухих трав и сказала: «Вот это пей вместо чая». Питьё оказалось страшно горьким, но Терентий Степаныч придумал способ: сначала выпивал горечь, а потом тут же отправлял за ней ложку мёда. Так ещё было терпимо.
– Слушай, – сказал Лев Константинович, не глядя на него. Взгляд его был устремлён в окно, туда, где сквозь неплотно задёрнутую штору угадывался заснеженный сад. – Надоело мне ждать. Анну не нашли, девки как не бывало. К тому же мне срочно нужны деньги.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – спросил Терентий Степаныч. Он никак не мог взять в толк, как связаны беглая девка и отсутствие денег у барина.
– Поезжай в Нижний, – сказал Лев Константинович, подходя к окну и отодвигая штору. Свет хлынул в комнату, и он зажмурился на секунду, привыкая. За окном снег лежал на ветках, стоял крепкий мороз. – Найди кого-нибудь, кто купит девку без документов. Скажи, что беглая, что документы потеряны, что цена невысокая. Я хочу от неё избавиться. Раз и навсегда.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ответил Терентий Степаныч, но не двинулся с места.
– Да! И чтобы никто не узнал, – добавил Лев Константинович, поворачиваясь от окна и глядя на управляющего в упор. В его глазах горел тот самый холодный, тяжёлый огонь, который тот научился распознавать с первого взгляда. – Понял?
– Понял, ваше сиятельство, – Терентий Степаныч поклонился, чуть сгибаясь в пояснице, и вышел, тихо притворив за собой дверь. – А какую ж цену за нее просить?
– Не знаю. Сколько дадут. Вернее… ну, скажи, что молода, красива, с мужчиной не была. Образована, на двух иностранных языках читает и разговаривает. Обхождение знает. Воспитана, как девушка из приличной дворянской семьи. Всё. Ступай.
Управляющий, поклонившись, удалился. Лев Константинович остался один. Он подошёл к столу, взял бокал, посмотрел на мутное содержимое, потом поставил обратно. Поднял трубку, набил табаком, закурил. Выпустил облако дыма в потолок. Дым медленно расплывался, смешиваясь с полумраком, и в этом дыму ему чудились очертания того, что он потерял и не сможет, наверное, вернуть. Не деньги, вернее, не только их. Что-то ещё, чему пока никак не получалось придумать название.
***
Анна заметила его спустя два дня после того, как Ветлугин сделал ей предложение. Утро выдалось пасмурным, низкие тучи висели над городом, и потому снег, который лежал в тенистых углах, казался серым и грязным. Прасковья Ивановна отправила её в лавку за хлебом – свой кончился ещё вчера, а к вечеру должны были прийти гости, – дальняя родственница, которая жила на той стороне Волги, на Бору, и всегда привозила интересные новости о заволжской жизни.
Анна оделась, накинула на голову шаль, взяла корзинку и вышла. Лавка находилась неподалёку от их переулка, пешком идти минут десять всего, и дорога уже хорошо была знакома девушке – не заплутаешься. Она шла не спеша, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться, и уже почти повернула за угол, когда увидела его.
Невысокий человек в потрёпанном полушубке и треухе, обутый в валенки с заплатами на пятках стоял у прилавка, разговаривал с торговкой рыбой – толстой бабой с красным некрасивым лицом. Анна не расслышала слов, но увидела, как та пожала плечами, покрутила головой, а потом закивала, будто соглашаясь.
Незнакомец был невзрачен: лицо бледное, с коротко остриженной жидкой бородёнкой, нос сизо-красный, будто он всю жизнь прожил на морозе, а скорее всего просто любит много пить. Он держал в руках, обутых в рукавицы, какую-то бумагу и тыкал в неё, что-то объясняя.
Анна замерла. Сердце её забилось часто-часто. Она быстро отвернулась, сделала вид, что поправляет платок, и пошла к лавке, стараясь не глядеть в сторону незнакомца. Ноги её не слушались, она ощущала, как они подкашиваются, словно земля поплыла под ними, но заставила себя идти ровно, не ускоряя шаг.
В лавке она взяла хлеб – горячий ещё, ароматный, старательно укутала его рушником, чтобы не остыл по дороге, уложила в корзинку, а после, расплатилась, поспешно вышла. Но на улице она всё-таки посмотрела в сторону переулка. Незнакомца уже не было. Только следы на снегу остались – глубокие, чёткие, ведущие в сторону центра города. Анна постояла с минуту, потом быстро зашагала домой.
Прасковья Ивановна встретила её на пороге, глянула на хлеб, потом на лицо Анны и встревожилась
– Что случилось? – спросила, пропуская девушку в сени.
– Там страшный человек, – ответила беглянка, ставя корзинку на лавку и прижимая руки к груди. – Он расспрашивал про меня. Стоял у лавки, показывал какую-то бумагу. Торговка кивала.
– Может, просто показалось? – спросила Прасковья Ивановна, хотя в голосе её не было уверенности. – Подумаешь, ходит кто-то, расспрашивает. Ведь совсем не обязательно, что это по твою душу.
– Нет, – сказала Анна, глядя ей прямо в глаза. – Он расспрашивал про меня. Я чувствую. Мне сердце подсказывает.
Они помолчали.
– Что же мне делать теперь? – спросила Анна с отчаянием в голосе. – Опять бежать не знамо куда? Господи, да когда же мытарства мои закончатся…
– Погоди отчаиваться, – прервала её Прасковья Ивановна, подходя к окну и отодвигая занавеску. – Подождём. Может, пронесёт. Может, просто какой-нибудь писарь из управы, налоговую недоимку проверяет.
– А если не пронесёт?
– Тогда и будем думать, что делать дальше, – вздохнула Прасковья Ивановна и отошла от окна. – Не впадай в уныние, Анна. Это грех. Помни, душа моя: уныние находится в списке страстей, ведущих к духовной смерти. Началом его является маловерие. Если оно овладевает человеком, то постепенно угасает в нем вера в Бога, надежда на Него и любовь к Нему, и человек приходит в отчаяние. Так что крепись духом.