Дарья Десса. Авторские рассказы
До берега сам. Часть 3
Андрей напрягся. Внутри у него все сжалось в ожидании нового удара.
– Я болен, – сказал Сергей и через паузу пояснил: – У меня рак. Диагноз поставили полтора месяца назад. Четвертая стадия. Неоперабельно. Врачи дают от силы полгода.
Андрей откинулся на спинку кресла. Вот оно, значит, как. Не совесть замучила. Страх смерти заставил исповедаться. Захотелось уйти с чистой совестью, облегчить душу перед концом. Хорошо устроился.
– Понятно, – проговорил Андрей. – Решил перед смертью очистить карму.
– Я не жду прощения, – ответил Сергей. – Не в этом дело. Я хочу, чтобы ты знал правду, прежде чем... прежде чем меня не станет. Чтобы тебе не пришлось узнавать её потом, когда уже ничего не спросишь и не скажешь. Ну, или… – он горько усмехнулся, – когда некому станет лупить по физиономии. – Снова стал серьёзен. – Я знаю, это эгоистично. Но другого шанса не будет. Решил не откладывать, пока совсем не слягу.
– Ты ей сказал? Кате?
– Нет. Ей не говорил. И не скажу. Сам понимаешь, зачем ей это знать. У нее муж, ребенок. Я просто... исчезну из ее жизни. Из вашей. Так будет правильно.
Андрей встал, прошелся по комнате. Подошел к телескопу, зачем-то заглянул в окуляр – там была темнота, линза закрыта крышкой.
– А ты никогда не думал, – тихо произнес он, – что этот твой поступок – самый большой мой позор. Что брат родной, самый близкий человек, тыкал меня носом в грязь, а я продолжал тебя любить и доверять тебе. И ты ничего мне не говорил только потому, что хотел сохранить и эту связь тоже. А как прижало – решил облегчить душу. Красиво. Я должен тебя пожалеть теперь, да? Обнять на прощание?
Сергей заплакал – беззвучно, одними слезами, которые потекли по серому небритому лицу. Он не вытирал их, просто сидел и смотрел на младшего брата.
– Делай со мной что хочешь, – сказал он. – Можешь не прощать. Можешь не приходить на похороны. Но я хотел, чтобы ты знал.
– Я уже знаю. Теперь знаю всё. Легче ни черта не стало.
Андрей пошел к выходу. У двери обернулся.
– Ты вот что, Серега. Лечись давай. Не смей умирать, пока я не решу.
– Чего не решу?
– Прощу я тебя или нет. Ты должен дожить до этого момента. Понял?
– Понял.
Больше Андрей ничего не сказал. Вышел, сел в машину. Закурил прямо в салоне, хотя обычно никогда себе этого не позволял. На улице поднялся ветер, гнал по асфальту прошлогоднюю листву, которую непонятно откуда выковырял, – грязную, чёрную, мятую, противную. И всё-таки начиналась весна – настоящая, не та, что с туманами и ледяной водой, а живая, с почками на деревьях и первой травой.
Что же делать теперь? Вопрос висел в воздухе без ответа. Он знал одно: обратного пути нет и не будет. Даже если он простит Сергея, даже если останется с Катей, даже если окажется, что Максимка – его сын, всё прежнее уже ушло. Утонуло в черной воде озера, как тот перочинный ножик, который он обронил когда-то в детстве и не смог достать – слишком глубоко было. Старшему брату, маме и отцу целый вечер потом пришлось его утешать, – так сильно расстроился. Ножик-то дедушка подарил, который вскоре после этого умер.
Андрей посидел еще немного. Потом завел мотор и поехал. Не домой – туда он возвращаться сейчас не мог. Просто мотался по городу, нарезая круги, разглядывая улицы и прохожих, и думал, что все они живут своей обычной жизнью, не зная, что в любой момент правда может ворваться в их судьбу и перемолоть всё до основания. Как она вошла в его – через утренний туман, хлюпанье весел и скрип уключин старой отцовской лодки.
Андрей бесцельно кружил по городу, пока бензин не подошёл к критической отметке. Заправился на старой заправке у выезда на трассу – той самой, куда они с отцом когда-то заезжали перед каждой рыбалкой. Купил кофе в пластиковом стаканчике, пачку сигарет, хотя бросил три года назад. Вышел, облокотился на капот, закурил. Дым показался горьким и чужим, но мужчина всё равно докурил до фильтра, а потом, подумав, и ещё одну. Лишь после того, как закашлялся, остановился.
В голове крутились слова Сергея: «Врачи дают от силы полгода». Шесть месяцев, значит, плюс-минус. За это время Максимка закончит третий класс. Катя справит день рождения – тридцать три. Сам Андрей разменяет тридцать шестой. Отец умер в пятьдесят восемь, тоже от рака, только у него была вторая стадия и шансы имелись. Он просто не хотел лечиться – говорил, что хватит, пожил, не желает глотать таблетки и быть истыканным иголками. Мать пережила его на три года и ушла тихо, во сне, словно дождалась, пока сыновья окончательно встанут на ноги. Андрей тогда думал: вот и всё, теперь только мы с Серёгой друг у друга остались. Настоящая семья – он, Катя, Максимка и брат.
Теперь семьи не было. Вместо неё – четыре человека, связанных ложью, кровью и болезнью.
Он сел в машину и поехал к родительской квартире. Её иногда сдавали, а выручку делили пополам. Андрей, как самый ответственный из двух братьев, – хозяев этого имущества, дважды в месяц заезжал проверить счётчики, проверить, всё ли в порядке. Теперь квартирантов, к его радости, не было – повезло. Он открыл дверь, вошёл в тёмную прихожую, где всё ещё пахло старыми обоями и мамиными духами, хотя её не было уже много лет. Прошёл в свою бывшую комнату, где теперь стояла другая мебель, сел на подоконник и закурил в открытую форточку.
В этой комнате он когда-то решил жениться на Кате. Ему было двадцать четыре, ей – двадцать один. Они встречались полгода, и однажды она осталась у него ночевать, а утром, пока спала, он сидел на этом самом подоконнике, смотрел на двор, на старый тополь, и думал: «Эта девчонка – самая лучшая на свете, я хочу прожить с ней всю жизнь». Ему казалось, что это было его собственное решение, никем не навязанное и самое правильное в судьбе. Теперь он знал – через год после той ночи она уже спала с Сергеем.
Когда ложь прорастает так глубоко, она меняет не только будущее, но и прошлое. Те счастливые воспоминания, которые были у Андрея, теперь выглядели наивно – как фотография, на которой ты улыбаешься, не зная, что сзади уже разгорается пожар.
Он докурил, закрыл форточку, зачем-то поправил занавеску – мама всегда просила, чтобы они висели ровно. Прошёлся по комнатам, посмотрел. Убедившись, что всё нормально, вышел, запер дверь, спустился во двор. На лавочке у подъезда сидел бывший участковый, старый отцовский приятель дядя Миша, который знал Андрея с пелёнок.
– Здорово, Петрович, – кивнул пенсионер. Так Андрея называл только дядя Миша – по батюшке, он обращался так ко всем, к кому испытывал симпатию. – Чего хмурый такой?
– Да так, дядь Миш. Жизнь.
– А-а, – понимающе протянул бывший участковый. – Это бывает. Ты это, Петрович... Если что, ты заходи. У меня и наливочка есть, и разговор. Я ж тебя вот такусеньким помню. Посидим, по душам потолкуем.
– Спасибо, дядь Миш. Как-нибудь зайду.
Он не зашёл ни в этот раз, ни в следующий. Но от этого короткого разговора почему-то стало чуть легче – может, потому что хоть кто-то в этом мире ещё оставался на своём месте, говорил знакомые слова, не был вписан в уравнение с ложью и предательством.
Андрей поехал домой. Квартира встретила его тишиной – пустая, гулкая, без Максимкиного смеха и Катиного голоса. Он разделся, принял душ, долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Не получилось. Потом лёг на диван в гостиной – в спальню идти не хотелось, слишком много там было их общего, – и включил телевизор, чтобы просто заполнить фон какими-то звуками.
По экрану шло какое-то ток-шоу про измены. Люди кричали, плакали, кидались друг на друга, зал улюлюкал, ведущий задавал пошлые вопросы. Андрей смотрел, и ему становилось противно – не от измен даже, а от того, как это всё выглядит со стороны. Кривое зеркало его собственной жизни. Он выключил звук, оставил только картинку, лёг на спину, закрыл глаза.
И вдруг вспомнил то, о чём не думал много лет. Как они с Серёгой в детстве играли в казаков-разбойников во дворе. Старшему брату было десять, младшему – семь. Первый в силу возраста всегда был атаманом, а второй – его верным ординарцем. Однажды они попали в плен к «разбойникам» – старшим пацанам из соседнего двора. Те связали их какой-то обляпанной машинным маслом верёвкой, посадили в старый гараж и ушли. Андрей испугался, заплакал, а Сергей сказал: «Не бойся, я тебя вытащу». Он перегрыз зубами верёвку у Андрея на запястьях – она была не очень толстая, но всё равно потребовалось полчаса, и губы у него потом были в масле и крови. Потом Андрей развязал брата, и они выбрались, как следует толкнув створки ворот. Сергей тогда сказал: «Мы с тобой одна команда, понял? Своих не бросаем!»
«Не бросаем, – подумал Андрей. – Вот только кого теперь считать своим?»
Он уснул незаметно для себя. Проснулся от звонка – звонил Сергей.
– Андрюх, привет. Извини, что разбудил.
– Ничего. Что хотел?
Пауза. Потом Сергей сказал:
– Я в больницу еду сейчас, на очередную химию. Хотел попросить... если что, если станет хуже, ты Максимке про меня расскажи. Не сейчас – когда вырастет. Я не хочу, чтобы он думал, что я просто так исчез.
Андрей молчал. Внутри боролись два чувства: старое, братское, которое требовало сказать «конечно, Серёга, не волнуйся, всё будет хорошо», и новое – тяжёлое, колючее, которое хотело закричать: «А чего ты ждал? Чтобы я ещё и это за тебя сделал?»
– Расскажу, – коротко ответил он. – Когда придёт время. Ты сам-то как?
– Да как... Тошнит всё время, слабость. Врачи говорят, что молодой организм борется, но толку-то. Ты Кате не говори… А, ну да, я просил уже. Пусть живёт спокойно.
– А она спокойно живёт?
– Не знаю. Тебе виднее.
– Уже нет. Ни черта в этой жизни теперь не понимаю.
Помолчали. Сергей кашлянул – глухо, надсадно.
– Ладно, братишка. Будь на связи.
– Буду.
Андрей положил телефон. И подумал: что же получается? Сергей уйдёт – и вся тяжесть останется на нём. Катя будет горевать тайно, не смея показать своих слёз. Максимка, возможно, никогда не узнает, кто его настоящий отец. А сам Андрей останется хранителем всех тайн, болей и непрожитых жизней. И это бремя – оно навсегда. Его не сбросить в озеро, как Сергея. Оно приросло, стало частью тела.
Он подошёл к книжной полке, где стояли семейные фотографии. Вот они с Сергеем на озере, совсем пацаны, у отца на плечах. Вот свадьба – Катя в белом, Андрей в дурацком галстуке, который она ему выбирала, Сергей стоит рядом, поднимает бокал. Вот Максимка новорождённый, спит в конверте, а Сергей держит его на руках и смотрит так, словно это самое дорогое, что есть в мире.
Андрей взял эту последнюю фотографию, долго разглядывал. Смотрел на лицо брата, на то, как бережно он держит младенца. Потом аккуратно положил фотографию обратно – не разбил, не выкинул. Положил, и всё, но перевернул перед этим изображением вниз. Сил нет смотреть.
На следующий день он поехал к Кате и Максимке. Она была у своей матери, в маленьком городке в ста километрах от областного центра. Ехал и думал, что скажет. Что решил? А он ничего не решил. Просто знал – нельзя оставлять всё как есть. Надо что-то менять. Или хотя бы попытаться.
Тёща встретила его на пороге, всплеснула руками:
– Андрюшенька, а мы тебя не ждали! Катя сказала, у тебя дела, ты занят, – видно было, что она ничего не знает. Ну и хорошо. Не нужно старушке переживать.
Катя вышла из сада в старой куртке, в резиновых сапогах, с лопатой в руках. Сажала что-то. Увидела Андрея, замерла на секунду, потом медленно подошла.
– Привет, – сказала она.
– Привет. Поговорить надо.
– Пойдём к речке. Там никого нет.
Они спустились к небольшой речке, что текла за огородами. Сели на старую скамейку. Вода была мутная, весенняя, но уже не такая холодная, как озерная. Птицы орали в кустах. Пахло прелой листвой и влажной землёй. Катя смотрела на воду, ждала.
– Сергей болен, – прямо заявил Андрей. – Рак. Четвёртая стадия. Ему осталось полгода, может, меньше.
Катя дёрнулась, прижала ладонь ко рту, глаза стали огромными, страшными. Потом спросила – тихо, почти шёпотом:
– Он... поэтому тебе рассказал?
– Да. Поэтому. Захотел очистить совесть перед смертью.
Она долго молчала. Потом заплакала – не истерично, не громко, а тихо, беззвучно роняя слёзы, как Сергей вчера. Андрей смотрел на неё и думал: она его любит. Не меня – его. Девять лет женщина не спит с мужчиной просто так, из чувства долга или жалости. Девять лет – это любовь, какой бы неправильной она ни была.