Дарья Десса. Авторские рассказы
До берега сам. Часть 4/4
– Не знаю, что делать, – сказала Катя, вытирая глаза. – Я запуталась. Ты хороший, Андрей. Ты самый лучший. Я не хочу тебя терять. Но и… не могу просто вычеркнуть эти годы. Они часть меня.
– Понимаю. Поэтому и приехал. Давай сделаем так, – он говорил медленно, потому что слова приходили прямо сейчас, рождались из воздуха и боли. – Пока Сергей жив, ты можешь его навещать. Я не буду препятствовать. Он твой... кто бы он тебе ни был. Но жить мы будем вместе, ради Максимки. А когда всё… закончится, решим окончательно. Может, останемся вместе. Может, разойдёмся. Но сейчас не время для развода. И так слишком много боли.
Катя смотрела на него с изумлением и облегчением. Она ожидала скандала, криков, изгнания, а получила странное, мучительное, но всё-таки разрешение.
– Ты правда так думаешь? – робко спросила.
– Правда. Я много думал эти два дня. И понял: месть – это не выход. Если бы я хотел мстить, дал бы Сергею утонуть в озере. Но этого не сделал. Значит, что-то во мне ещё живо.
– Андрей…
– Не надо. Просто давай попробуем пожить эти месяцы по-человечески. Ради Максимки. Ради всего, что у нас было хорошего. А там видно будет.
Она кивнула и взяла его за руку. Он не отнял ладони, но и не сжал её в ответ.
Вечером они вместе ужинали у тёщи. Максимка болтал без умолку – про бабушкиных кур, про то, как он помогал сажать морковку, про нового друга из соседнего дома. Андрей смотрел на него и думал: чей бы ты ни был по крови, ты мой сын, потому что я тебя вырастил. Учил ходить, говорить, читать. Сидел с тобой ночами, когда ты болел. Рассказывал сказки и чинил велосипед. Этого у меня никто не отнимет.
Ночью они лежали в маленькой комнате под крышей, где пахло сушёными травами и старыми книгами. Катя спала, тихо дышала во сне. Андрей лежал без сна и смотрел в тёмный потолок. Вспомнил вдруг, как они ездили на море, когда Максимке было три года. Мелкая галька, горячее солнце, сын с надувным кругом в виде утёнка. Катя в синем купальнике. Сергей тогда тоже поехал с ними – Андрей сам его позвал: «Чего тебе одному сидеть, давай с нами». И старший брат не отказался поехал, и они вчетвером строили замки из песка. Кто бы мог подумать тогда, что эта поездка – часть большой лжи.
Но странное дело: теперь, когда Андрей знал правду, он не мог вычеркнуть и те счастливые моменты. Они были. Настоящие. Пусть и внутри лжи – но радость, смех, солёные брызги, Максимкин визг остались подлинными. Может, жизнь вообще так устроена: правда и ложь переплетены так тесно, что их не разделить, как не разделить воду озера, в которое упал Сергей, на ту, что коснулась его тела, и ту, что осталась им вроде бы нетронутой. Вода перемешалась. Вся стала общей.
Через три дня они вернулись в город. Жизнь потекла странно – внешне всё было как прежде. Андрей ходил на работу, Максимка – в школу, Катя занималась домашними делами. По вечерам они ужинали втроём, разговаривали о пустяках. Но внутри что-то изменилось. Между супругами теперь стояла прозрачная стена – они видели друг друга, но прикоснуться по-настоящему уже не могли. Пару раз пыталась заговорить о том, что было, но Андрей останавливал её: «Не сейчас. Ещё рано».
Сергей проходил химиотерапию. Андрей знал об этом от самого брата – они теперь созванивались почти каждый день, и это казалось самым странным. Как будто признание не разрушило их связь, а, наоборот, перевело на какой-то новый, горький уровень. Сергей рассказывал о процедурах, о соседях по палате, о том, как его тошнит и как выпадают волосы. Андрей слушал и даже советовал что-то – чай с имбирём от тошноты, книги и фильмы, чтобы скоротать время. Он сам удивлялся себе, но не мог иначе.
Однажды в конце мая пришёл к Сергею в больницу. Брат лежал в двухместной палате, соседа как раз увезли на процедуры, и они были вдвоём. Старший сильно сдал – осунулся, кожа стала серой, глаза ввалились. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, но когда вошёл Андрей, повернул голову и попытался улыбнуться.
– Привет, – сказал он. – Пришёл всё-таки.
– Пришёл, – Андрей сел на стул рядом с кроватью. – Принёс тебе витамины и книгу. Отличный детектив. «Особая примета» называется.
– Спасибо. Апельсины мне сейчас нельзя, ты их лучше для Максимки прибереги, но всё равно спасибо. И за книгу. Люблю детективы.
Помолчали. В приоткрытое окно тянуло тёплым воздухом.
– Катя знает? – спросил Сергей.
– Знает. Я ей сказал.
– Зря.
– Почему?
– Ей больно. Зачем ей лишняя боль?
– Она имеет право знать. Она тоже часть всего этого… – он не сумел найти подходящее слово.
Сергей закрыл глаза. Потом тихо произнёс:
– Знаешь, что самое страшное? Когда я лежу тут и думаю о жизни, понимаю: единственное, о чём жалею, – не то, что спал с ней. Уж прости за такое признание. Мне жаль, что я делал это тайно. Надо было сразу тебе сказать, ещё тогда, девять лет назад. Может, всё сложилось бы иначе. Может, мы нашли бы какой-то выход. А так... я трус. Всю жизнь был трусом.
Андрей ничего не ответил. Он сидел и смотрел на брата – больного, слабого, испуганного. И вдруг почувствовал то, чего не ожидал: жалость. Настоящую, глубокую, смешанную с остатками былой братской любви. Не прощение, нет. Но что-то рядом с ним.
– Слушай, Серёга, – произнёс он медленно. – Не знаю, прощу ли тебя когда-нибудь. Наверное, на это уйдут годы. Но не хочу, чтобы ты умирал с мыслью, что я тебя ненавижу. Это не так. Мне больно, обидно, я раздавлен. Но не ненавижу. Ты мой брат. И это никуда не делось.
Сергей молчал. По его щекам катились слёзы, но он не вытирал их – просто лежал и плакал, не отрывая взгляда от лица Андрея.
– Спасибо, – прошептал он наконец. – Это больше, чем я заслужил.
Андрей посидел ещё немного. Потом встал, поправил одеяло, пожал брату руку – тот ответил слабым, но ощутимым пожатием.
– Я ещё приду, – пообещал он.
– Приходи. Я буду ждать.
Андрей вышел из больницы в майский вечер, полный запаха сирени и нагретого асфальта. Закурил у крыльца, глядя, как солнце садится за корпуса. Он не знал, правильно ли поступает. Может быть, с точки зрения морали или здравого смысла, он должен был отвернуться от брата, уйти навсегда, подать на развод и начать жизнь с чистого листа. Но что-то внутри – то самое, что заставило его дождаться Сергея на берегу вместо того, чтобы сразу, после того как упал в воду, ударить веслом, – это что-то было сильнее обиды. Может, память о том, как старший брат перегрызал верёвку зубами, чтобы освободить младшего из тёмного гаража. Может – просто нежелание умножать боль в их маленьком мире, где её и так последнее время стало слишком много.
Он затушил сигарету о край урны и пошёл к машине. Дома его ждали Катя и Максимка. Надо было жить дальше.
***
Через месяц, в конце июня, на озеро они поехали снова. Андрей решился на это сам – позвал Катю и Максимку: «Давайте, как раньше, на рыбалку. Погода хорошая, суббота свободная». Сынишка радостно запрыгал, жена посмотрела вопросительно, но согласилась. Она после тех признаний вообще перестала с мужем спорить. Стало какой-то… погружённой в себя.
Лодку они взяли ту же, отцовскую, – она простояла зиму в сарае, но была в порядке. В этот раз на озере тумана не оказалось: ясное утро, солнце играло на воде, и берега были видны отчётливо – зелёные, умытые недавним дождём. Максимка сидел на корме с маленькой удочкой, которую ему смастерил отец, и сосредоточенно следил за поплавком. Андрей грёб, Катя сидела напротив.
– Красиво тут, – сказала она. – Я забыла, как же тут невероятно красиво.
– Да, – отозвался Андрей. – Хорошо.
Они остановились на том самом месте, где два месяца назад произошёл разговор, изменивший всё. Андрей сбросил «кошку», и лодка замерла на чёрной спокойной воде. Он разлил чай из термоса – в этот раз никакой водки не было. Максимка болтал ногами и спрашивал, когда же начнёт клевать. Катя осторожно, неуверенно улыбалась.
Андрей смотрел на них и думал: вот она, его семья. Не та, которую он себе представлял, – идеальная, без пятен и трещин. А настоящая. С разломами, с болью, с прошлым, которое не перепишешь. Но – своя.
А потом всё рухнуло в одну секунду. Максимка увидел что-то в воде (может, большую рыбу, может, просто блеснуло что-то), стремительно перегнулся через борт, лодка качнулась, и мальчишка с коротким вскриком упал за борт.
Вода сомкнулась над ним.
Катя закричала. Андрей даже подумать не успел. Тело само бросилось в чёрную воду, руки сами рванули туда, где исчезла белокурая макушка сына. Озеро было холодным настолько, что перехватило дыхание, лёгкие сжались. Но мужчина нырнул. Глубже, ещё глубже, глаза раскрыты – вокруг зеленая муть, пузыри, и никакого Максимки.
Под водой время течёт иначе. Секунды тянутся годами. Андрей греб, шарил руками в пустоте, и в голове билась только одна мысль: «Только не это! Бог, Вселенная, кто угодно – только не мой мальчик!» Когда понял, что сейчас захлебнётся, Андрей вынырнул, судорожно глотнул воздух, огляделся. Катя билась в лодке, пыталась тоже прыгнуть, но не умела плавать – она только мешала, кричала и раскачивала посудину.
– Там! – закричала вдруг, указывая в сторону. – Андрей, там!
Муж резко обернулся и увидел маленькую руку. Она мелькнула на поверхности и снова исчезла. Андрей бросился туда. Плыл так, как никогда в жизни – лёгкие горели, мышцы кричали, но он не чувствовал ничего, кроме одного животного, первобытного ужаса. Успел. Схватил Максимку за капюшон куртки и выдернул на поверхность. Лицо сына было белым, глаза закрыты, изо рта – вода.
– Максим! – закричал Андрей, тряся его. – Сынок! Открой глаза!
Катя с лодки тянула их обоих. Отец, собрав последние силы, подтолкнул мальчика сына, и мать, рыдая, втащила ребенка в лодку. Андрей влез следом, рухнул на колени, перевернул Максимку на бок, дал воде вытечь изо рта затем положил его на спину, запрокинул голову, сделал два вдоха «рот в рот» и начал ритмично нажимать на грудную клетку.
– Дыши, – хрипел мужчина, – дыши, родной, ну пожалуйста...
Катя стояла на коленях рядом, тряслась, прижимала ладони к лицу и шевеля губами без звука.
Спустя несколько циклов мальчик закашлялся, потом резко втянул с хрипом воздух, сделал несколько вдохов и его вырвало озерной водой, а после задышал коротко, часто, всхлипывая. Открыл глаза. Мутные, испуганные, ничего не понимающие. Заплакал.
– Папа... – прошептал он. – Папа, я испугался.
Андрей прижал его к себе. Катя обнимала их обоих, и все трое сидели в мокрой, холодной лодке посреди озера и всхлипывали. Только через минуту глава семьи вспомнил: телефон. Он лежал в куртке, которую скинул перед тем, как прыгнуть. Оглянулся. Она плавала рядом – пузырь воздуха внутри не дал ей утонуть, и Андрей, не выпуская сына, потянулся к ней, втащил в лодку, достал телефон – экран погас и больше не загорался.
– Катя, где твой телефон?
– В машине оставила. Максимкин тоже там…
Вызвать «Скорую»? Нечем. До берега – километр. Грести? У него почти не осталось сил, – все ушли на спасение сына, к тому же страшно замёрз.
– Катя, – сказал Андрей. – Бери вёсла. Греби к берегу. Я буду держать Максима. Сможешь?
Она не умела, но кивнула, вытерла слёзы, взяла вёсла – неловко, дрожащими руками, и погребла. Медленно, сбиваясь с ритма, разворачивая лодку то в одну, то в другую сторону, но всё же более-менее уверенно вела её к берегу. Андрей сидел, прижимая к себе мокрого, дрожащего Максимку, и шептал ему на ухо, что всё будет хорошо.
На берегу, когда днище лодки скрежетнуло по песку, Андрей вылез, взял сына на руки и пошёл к машине. Ноги не слушались, холод пробирал до костей. Катя бежала рядом. В машине, заведя двигатель и включив печку на полную, они поехали в ближайшую районную больницу.
Бригада медиков, предупреждённая по телефону Кати, встретила их у ворот. Врачи забрали Максимку, уложили на каталку, увезли. Андрей и Катя остались в коридоре – сели рядом мокрые, дрожащие. Она впервые за эти два месяца прижалась к нему по-настоящему, и он не отстранился. А это просто не осталось сил.
Через час к ним вышел врач и сказал:
– Лёгкие чистые, воды наглотался, но серьёзных последствий нет. Наблюдение, пара дней в стационаре. С мальчиком всё будет в порядке.
Андрей вышел из здания ЦРБ, прошел метров пятьдесят, опустился на старую скамейку и стал глубоко и медленно дышать, стараясь привести нервы в порядок. Страшно хотелось закурить, но сигареты он оставил в машине. А ещё – выпить, но не теперь, он же за рулём.
Кто-то медленно подошёл и сел рядом.
Андрей поднял голову и увидел Сергея. В куртке, наспех накинутой поверх больничной одежды – спортивного костюма, который теперь на нем болтался, став слишком свободным.
– Ты как здесь оказался? – спросил младший брат.
– Увидел вас в окно и спустился. Что случилось?
Андрей всё рассказал.
– С Максимкой всё в порядке? – спросил Сергей.
Младший кивнул, не в силах говорить. Старший брат приобнял его одной рукой. Андрей не сопротивлялся.
– Я чуть не потерял его, – проговорил сквозь ком в горле.
– Но не потерял, – сказал Сергей. – Сумел вытащить. Ты – спасатель, Андрюха, созидатель. А я… только разрушать умел.
– Заткнись, – выдохнул младший брат. – Просто заткнись.
Они сидели на больничной лавочке, два брата – один больной, другой морально раздавленный. Над ними светило солнце. Где-то пели птицы. И странное дело: в этом утре не было ничего от той черноты, которая жила в Андрее последние два месяца. Всё куда-то ушло. Исчезло. Осталась только правда: его сын жив, брат ещё дышит. Жена ждёт в больничном коридоре, когда им разрешать навестить Максимку в палате.
Там родители просидели всю ночь. Мальчик спал – бледный, но дышал ровно под кислородной маской. Катя дремала на соседней койке, – она оказалась пустой. Андрей на стуле. Пару раз они менялись. Под утро, когда первые солнечные лучи упали на больничную подушку, сынишка открыл глаза и слабо улыбнулся.
– Папа, – сказал он. – А мы поедем ещё на рыбалку?
Андрей наклонился, поцеловал его в лоб.
– Обязательно, – ответил он. – Мы теперь везде будем вместе. Понял?
– Понял, – прошептал Максимка и снова закрыл глаза.
Катя протянула руку через койку и сжала пальцы Андрея. На этот раз он сжал в ответ. Крепко. И не отпускал долго-долго, пока за окном окончательно не рассвело.
В дверях, прислонившись к косяку, стоял Сергей – худой, лысый от химии, в нелепом спортивном костюме. Он наблюдал эту картину: брат, женщина, которую они оба любили, и мальчик, который был сыном им обоим – по крови одному, по сердцу другому. Старший брат знал, что умирает. Врачи сказали ему накануне: метастазы пошли дальше, прогноз плохой, и осталось ему, возможно неделя-другая. Но он не сказал Андрею и Кате. Смотрел, как брат держит за руку сына и впервые за долгие годы чувствовал не только вину, а ещё тихую, всепрощающую благодарность. За то, что когда всё рухнуло, Андрей не ушёл от них.
Андрей поднял глаза на брата. Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё: прощение, которого не высказать словами. Любовь, которую не убить никаким предательством. И боль – острая, живая, человеческая. Такая, что учит жить заново.
– Иди сюда, – тихо сказал Андрей. – Побудь с нами.