Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 155
Они вышли во двор, где уже вовсю кипела работа. Возле школы развернули второй генератор – чадящий, громкий, но дающий свет и надежду. Сюда же откуда-то приехал Бог проводов Андрон Богомазов, в наушниках и с вечно сползающими на нос очками. Вчера его аппаратуру впопыхах увезли на какой-то склад, а сегодня он вернулся с частью её и теперь сосредоточенно оборудовал в одном из помещений школы временный пункт связи, бормоча себе под нос что-то про помехи и частоты.
Креспо подошёл к нему, поздоровался. Андрон радостно приветствовал молодого доктора и пояснил: здесь практически не работает сотовая связь, раций на всех не хватает, к тому же большая часть при отходе оказалось или потеряна, или повреждена. Починить еще можно, но для этого нужно время и запчасти, а ни первого, ни второго нет. Поэтому Митрофан Петрович распорядился оборудовать временный пункт, чтобы работать по стационарной связи, и у него с госпиталем был постоянный контакт.
Рафаэль обратил внимание, что пока Бог проводов говорил все это, глаза у него оставались грустными. Еще бы ему пришлось бросить насиженное место, где было тихо и прохладно и даже имелся безлимитный интернет, и вообще Андрон на базе на всей базе был единственным человеком с такими шикарными условиями работы. Теперь же он всего этого лишился, а самое обидное –собственными руками заложил взрывчатку в сердце своего прежнего хозяйства.
Они коротко переговорили с испанцем, и Богомазов побежал дальше возиться с аппаратурой. Рафаэль вернулся к Лере, и вместе они пошли к шеф-повару, который также выглядел сиротливо без своей уютной маленькой столовой. Все, что у него имелось теперь под рукой, – это полевая кухня, огромный закопченный агрегат на колесах. Никаких тебе белых колпаков, раковин для мытья посуды, столешницы из нержавеющей стали и прочих радости по морской жизни.
Потому теперь повар был недоволен буквально всем. Не та крупа, вода и овощи не слишком свежие, столовой посуды на всех не хватает, а ту, что есть, мыть приходится в алюминиевых баках. И вообще: то пересолили, это не доварили. Ворчал, покрикивал на помощниц, но из-под его рук выходила горячая, сытная еда, и это было главным. К нему, чтобы лишь ни раз не нервировать, молодые люди подходить не стали.
Короткая экскурсия по окрестностям внушила надежду, что жизнь и быт на новом месте стали потихоньку налаживаться. Насколько это вообще возможно в местной школе, превращенной в госпиталь, посреди чужой страны, где буквально за забором может в любой момент случиться что угодно, начиная от атаки террористов до попытки масштабного переворота. И подобное здесь, насколько уже убедился Рафаэль, случалось с неприятной чистотой.
Послеобеденный осмотр «груза 300» показал: пятеро наших и двое малийских военных уже могут покинуть госпиталь и вернуться к местам несения службы. Разумеется, в щадящем режиме. Раны чистились, температура не поднималась, повязки держались сутками. Это значило, что бойцам незачем больше койки занимать и рассматривать хорошеньких медсестричек, – будут сами приходить на перевязки, если, конечно, ума хватит не махать рукой на собственное здоровье.
Креспо показалось, что раненым, несмотря на приятные условия, – хорошо все-таки, когда за тобой ухаживают симпатичные дамы, – все-таки хочется обратно, к своим. Они с видимым удовольствием переоделись в новую форму, кто-то даже припрятал старую, продырявленную, на память, – попрощались со всеми, кто им помогал, пожали руки врачам, поблагодарили девушек, и ушли по своим подразделениям. Один из бойцов АК – рослый, с обветренным лицом и огромными ладонями – перецеловал всех девчонок, от Зизи до молчаливой Жаклин, вгоняя их в краску: щеки вспыхивали, кто-то опускал глаза, кто-то смеялся, прикрываясь локтем. В здании школы стало немного просторнее – освободилось пять раскладушек, и воздух, казалось, стал чуть легче.
Пока медики работали, – кормили, перевязывали раненых, делали уколы, давали таблетки, решали бытовые вопросы, – при этом они напряженно вслушивались тишину за стенами. Звуки редких машин – где-то далеко, за два квартала. Просто голоса за забором – местные солдаты переговаривались, обходя периметр.
Рафаэль замечал, что некоторые из сотрудников госпиталя инстинктивно ждали грохота выстрелов и взрывов, новой крови и стона раненых. Не потому, что настолько оказались перепуганы. Просто знали: боевые действия не могут просто так взять и остановиться, оставить их в покое. Они своего рода, как болезнь. Сначала одни симптомы, потом другие, серьёзнее, затем постепенное или резкое ухудшение обстановки, а дальше кризис, коллапс. И если пациент выжил, то медленное выздоровление.
Пока было тихо. Но эта тишина никому не приносила успокоения. Напротив, она обостряла чувство того, что вот-вот сейчас опять начнется. Прямо сегодня вообще или через час. Или когда стемнеет. Может, на рассвете. Тишина давила тяжелее, чем канонада, потому что канонада хотя бы звучит в каком-то определенном месте, и ты знаешь, что именно оттуда исходит угроза твоей жизни. Страшнее, когда тихо вокруг, и непонятно, где случится.
После обеда в школу пришли трое молодых мужчин, которых никто не ожидал увидеть. Это были местные врачи – терапевты Делал Траоре и Ажу Сакко. Они были теперь в форме местной армии – не новой, явно с чужого плеча, но аккуратной, подогнанной.
Доктора тепло приветствовали русских коллег и рассказали, что как только начались бои, командир М’Гона их тут же призвал в армию, коротко объяснив: не хватает врачей. Их настолько мало, что ранеными некому заниматься, – в подразделениях даже санитаров нет, чтобы делать перевязки. Также они сообщили, что самый опытный из их троицы, хирург Тиррол Туре сейчас находится на блокпосту, расположенном на северной окраине города, у самого въезда. Ему повезло меньше: почему-то командование решило, что ему лучше превратиться в обычного пулемётчика.
Делал и Ажу явно были рады встрече со знакомыми – улыбались во весь рот, хлопали по плечам русских врачей, что-то быстро говорили на своем языке. Общались преимущественно через Хадиджу – она переводила, иногда путаясь, иногда поправляя себя, и все терпеливо ждали. Кстати, она теперь была вообще нарасхват: её звали к раненым, к докторам, к подчинённым М’Гона, к местным, которые приходили с вопросами.
К концу дня она реально падала с ног – плечи опускались, голос становился тише, в глазах гас свет. При этом не только в госпитале, но и вокруг без него не происходило без её участия почти ни одного интернационального разговора: спор, просьба, объяснение – всё только с её участием и благодаря ему. Однако она была спокойна в одном: её мальчишки были живы, сыты и здоровы. Она повторяла это как молитву, чтобы не сойти с ума от усталости и тревоги. И это знание придавало сил.
***
Прошло совсем немного времени после отхода. Первые часа в Тессалите они были в напряжении от ожидания очередей из автоматического оружия – каждый шум за окном, хлопок двери заставлял вздрагивать и хвататься за сердце. Сейчас пошли уже вторые сутки их нахождения на новом месте, и как-то постепенно, незаметно все начало приходить в норму.
Лера оказалась отличным администратором. Питание, вода и топливо – эти три кита, на которых держался госпиталь, – были всегда под рукой. Она умудрялась договариваться с Ковалёвым, с М’Гона, даже с местными старейшинами, которых нашла при помощи Нади, Хадиджи и своего уникального чутья. Первый обеспечивал водой и топливом, второй – организовал грамотную охрану объекта, чтобы солдаты менялись каждые два часа (им нравилось сюда приходить – после смены всегда кормили), ну а третьи популярно объяснили местным жителям, что ни одна вещь, находящаяся в пределах госпиталя, не должна быть ни украдена, ни испорчена. И ни один сотрудник не должен пострадать от чьей-то глупой выходки. Или за это будет жестокое наказание.
Насколько мог понять Рафаэль, во многом успеху переговоров способствовал тенехельд, который Лера носила поверх футболки. Глядя на него, старейшины понимали, что имеют дело не с простым человеком, не с обыкновенной белой женщиной, но с той, которая заслужила высокое доверие одного из местных племен туарегов. Ни один француз не удостаивался такой чести.
Уставала она, конечно, сильно – к вечеру голос садился, начинала говорить шепотом, но не останавливалась. Загорела под африканским солнцем до бронзового оттенка, – и совсем не была похожа на ту питерскую мажорку, которой Рафаэль в свое время вытаскивал стекло из шеи, спасая ей жизнь на одной из набережный северной столицы. Теперь это была другая женщина – с жесткими морщинками у глаз и спокойной уверенностью в каждом жесте.
Местные девушки, когда не были заняты выполнением своих обязанностей, ходили за Лерой стайкой. Розалин всё лучше говорила по-русски – иногда вспоминая, или уточняя слова, путая падежи и ударения, но произносила, понимая разговоры и приказы. Остальные тоже стремились его выучить, но пока получалось не очень – на слух ещё запомнить можно кое-как, но все эти падежи, числа, склонения и спряжения… Но точность пока и не требовалась. Главное было научиться понимать друг друга хотя бы на примитивном уровне.
Если бытовые вопросы удавалось худо-бедно решать, с сотрудниками госпиталя также определились, то с ранеными было не всё так просто. Двоим пришлось делать пусть несложные, но операции в полевых условиях. Страшный бич полевых ранений – загрязнение раны с последующим инфицированием. Африканская пыль, мелкая, липкая, проникала куда угодно, и даже чистый с виду шов мог скрывать внутри начинающийся ад. Вскрывать, промывать рану – снова и снова, – опять антибиотики внутримышечно, опять наблюдение каждые два часа.
Военные медики уже привыкли к такому (даже Креспо), гражданские пока терпели. Как, впрочем, и сами раненые. Они стискивали зубы, сжимали края раскладушек, но не кричали. И один малийский военный с ранением в левый бок – пуля застряла в мышцах, не вышла, не перебила ребра. Ранение вроде бы не сквозное, но также пришлось заново все промывать – грязь набилась в канал, и без операции оказалось не обойтись. Остальные чувствовали себя нормально – показатели в норме, аппетит есть.
Ковалёв завёл привычку приходить к вечернему осмотру. Уставший – это было видно по мешкам под глазами и седине, которой прибавилось за эти дни, – постаревший, но по-прежнему деятельный. Голос не изменился – твердый, командный, без сомнений. Помощь временному госпиталю он оказывал по максимуму: то ящик консервов пришлет, то бензин для генератора найдет, то еще каких-нибудь расходников.
Интерес Митрофана Петровича к госпиталю не был праздным. Здесь находились некоторые бойцы базы, за судьбы которых он чувствовал персональную ответственность. Уже на второй день один из раненых – молодой парень с простреленным предплечьем, – поприветствовал своего командира, встав по стойке смирно, как позволяли раны, и первое, что спросил:
– Товарищ полковник, разрешите обратиться?
– Разрешаю.
– Нам бы оружие вернули. А то ложки да кружки одни в руках держим. Вдруг снова нападение?
Ковалёв на минуту задумался – потер подбородок, глядя куда-то в сторону, потом кивнул:
– Я дам команду организовать здесь оружейку. Чтобы всё было под рукой. На случай, если… – он не договорил, но все поняли.
Сегодня Митрофан Петрович пришел как обычно – в тот же час, когда солнце уже не палило, а светило ровным желтым светом, и тени стали длиннее. Все заинтересованно смотрели на него, ожидая новостей.
– Есть новости? – приветствовав командира, поинтересовалась Надя Шитова.
Ковалёв присел на край кровати – не на стул, не на табурет, а прямо на край чужой раскладушки, по-свойски, – и начал негромко, чуть устало:
– Рассказываю. Вы знаете, что наша связь сейчас базируется на радиостанциях и спутниковых телефонах. Вторые – для особых вопросов, первые – для насущных. Информацию собираем из разных источников. Вот что известно. Местная армия и наш АК продолжают уничтожать противника. Идет активная разведка с использованием беспилотников. За последние сутки стало меньше на триста боевиков. Узнали про одно заветное местечко, подняли в воздух «сушку» с ракетами. Хорошо попали, говорят, прямо в скопление живой силы.
Он выдержал паузу – кто-то выдохнул с облегчением, кто-то просто кивнул.
– Глава страны взял на себя обязанности руководителя военного ведомства, – прежний погиб при атаке террористов. Сам же возглавил вооружённые силы на время боевых действий, – нормальная практика во все времена. Страны Сахеля при участии наших лётчиков хорошенько прошерстили север страны. Конечно, я понимаю, что искать разрозненные группы боевиков в пустыне – дело трудное. С другой стороны, им тут особенно и прятаться негде. Могут накрыться чем-нибудь, но тепловизорам это по барабану.
Ковалёв провел ладонью по лицу – жест усталого человека.
– Могу от себя сказать следующее. У меня есть уверенность, что мы вместе с местными устояли. Не смогли боевики, как в Сирии, одним днем всё развалить. А на долгое противостояние у них нет ресурсов, – их никто не собирается столько кормить бесплатно. Они же хотели всё захватить – и очень быстро, наскоком, нахрапом. Не получилось. Мне лично сейчас очень жаль тех людей, беженцев, которые у нас на базе были. Они повторно попали под раздачу. В 2015-м боевики город уже захватывали, и тогда многих жителей загнали на рудники, работать за еду. Часть перебили. Сейчас ситуация повторилась. Жалею, что не могли мы их с собой взять, спасти.
Воцарилось молчание. Впервые эти закаленные люди – видавшие смерть, стрелявшие, терявшие товарищей – увидели в своем командире человека, который переживает за беженцев, которым не сумел помочь. Кто-то отвел глаза, опустил голову, тяжко вздохнул.
– Митрофан Петрович, – тихо спросила Надя, – как вы думаете, этот бардак надолго?
– Нет, ненадолго, – ответил Ковалёв твердо, и в голосе его снова зазвучала командирская уверенность. – Те, кто за боевиками стоит, уже поняли, что наскок не получился. Сейчас будут пробовать втягивать армию и нас в затяжные бои – размазывать силы по всей стране, чтобы мы не могли собрать кулак в одном месте. Не получится – дадут своим подопечным залечь на дно и ждать следующего удобного случая. Здесь это отработанная практика, к сожалению. Только каждый раз у них всё хуже получается. Люди просто устали умирать неизвестно за что и за кого. Они не глупы и видят, кто реально хочет процветания для этой земли, а кому – всё выкрасть и переубивать несогласных. Я думаю, что военные после этой попытки переворота будут очень серьезно наводить порядок. Как получится – не знаю. Но постараются точно.
Ковалёва слушали очень внимательно. Рафаэль стоял у двери, скрестив руки на груди. Николай и Надя замерли у стола с медикаментами. Даже Лера, которая обычно носилась по делам, остановилась в коридоре и слушала, прислонившись плечом к косяку. Проблема была общей – не малийской, не российской, а просто человеческой. И даже местные помощницы окружили Хадиджу, и та им переводила шепотом, чтобы не мешать.