Первую ночь после ухода мужа Надя не спала.
Она уложила Машу, которая плакала до десяти. Сначала тихо, потом в голос, потом опять тихо - уткнулась в подушку и бормотала: «А Черныш где? А он не замёрз? А папа ему покушать дал?» Надя гладила её по голове и говорила, что папа скоро вернётся, что Черныш в порядке, что всё будет хорошо. Маша заснула, не поверив, - Надя видела по лицу.
Гоша не вышел из комнаты. Надя постучала, приоткрыла дверь. Он лежал на кровати в одежде, лицом к стене.
– Гош. Ты поел?
Молчание.
– Гоша, я тебе бутерброд сделаю.
– Не хочу.
Голос ровный, без слёз. Хуже, чем слёзы. Надя постояла в дверях, потом закрыла дверь.
Она вымыла пол на кухне ещё раз - первый раз вытерла наспех, остался жирный след от бульона. Вымыла кастрюлю. Протёрла плиту. Развесила бельё, которое забыла днём. Делала всё подряд, чтобы не думать.
Думала всё равно.
«Я была права, – говорила она себе, складывая Машины колготки. – Квартира маленькая. Собака - это ответственность, расходы, шерсть, запах, прогулки. Он не посоветовался. Он решил за меня. Я имею право злиться».
Всё правильно. Каждое слово. Каждый аргумент на месте. Кран капает с января, обои ободраны, тапок сгрызен. Суп на полу, нога до сих пор красная.
Надя села на табурет - тот самый, на котором сидела в первую ночь, когда держала скулящего щенка на руках. Кухня была тёмная и тихая. Холодильник гудел. Кран капал - раз в три секунды, мерно, как метроном. На полу, у ножки стола, лежал красный резиновый мяч. Чернышов. Он закатился туда, когда щенок гонялся за ним перед тем, как врезался ей в ноги.
Надя подняла мяч. Маленький, мягкий, с отпечатками зубов. Покрутила в руках. Положила на стол.
Легла в два. Кровать была широкая. Мишина половина пустая, одеяло не смято. Надя лежала на своей стороне и слушала тишину. Ни скулежа, ни цоканья лап, ни Мишиного дыхания. Тихо. Чисто. Пусто.
В три часа она взяла телефон. Набрала Мишин номер. Послушала гудки - четыре - и сбросила. Не знала, что сказать.
***
Миша позвонил утром. Не ей - Гоше. Надя услышала из кухни, как Гоша снял трубку в комнате.
– Привет, пап. Да. Нет. Нормально.
Пауза.
– А Черныш как?
Ещё пауза. Потом Гоша сказал «ладно» и повесил трубку. Вышел на кухню. Надя стояла у плиты, жарила яичницу.
– Папа у дяди Лёхи, – сказал Гоша. – С Чернышом.
Надя кивнула. Лёха - Мишин друг с армии. Жил на другом конце города, в однушке, работал на складе. Холостой. Собак любил, но не заводил - говорил, что некогда.
– Завтракать будешь? – спросила Надя.
Гоша сел за стол. Глянул на яичницу. Взял вилку. Поковырял. Положил вилку обратно.
– Мам. А почему ты так?
Надя повернулась.
– Как - так?
Гоша смотрел в тарелку.
– Черныш же маленький. Он не специально.
Надя открыла рот и закрыла. Гоша встал, ушёл к себе. Яичница осталась на столе.
***
Второй день был хуже первого.
Маша перестала плакать, но стала спрашивать каждые полчаса. «А когда папа придёт?» «А Черныш по нам скучает?» «А можно ему позвонить?» «Мам, а если я буду хорошо себя вести, Черныш вернётся?»
Последний вопрос ударил Надю так, что она выронила ложку в раковину. Маша решила, что это её вина. Что Черныша забрали, потому что она плохо себя вела.
– Нет, Маш. Нет. Это не из-за тебя.
– А из-за кого?
Надя присела перед дочерью. Маша смотрела на неё снизу вверх, серьёзная, с пятном от варенья на подбородке.
– Это взрослые дела, – сказала Надя. – Мы с папой разберёмся.
Маша кивнула, но глаза остались тревожными. Она ушла в комнату и до вечера играла тихо - без визга, без беготни. Надя не помнила, чтобы Маша когда-нибудь играла тихо.
Гоша не разговаривал. Утром ушёл в школу, вернулся, закрылся в комнате. Надя позвала обедать - он вышел, поел молча, ушёл обратно. Не грубил, не хлопал дверью. Просто исчез. Как раньше, до Черныша. Снова стал тем тихим мальчиком, которого можно не замечать.
Надя стояла у окна и смотрела во двор. Площадка, лавочки, тополя с набухшими почками - апрель, весна двигалась. Внизу женщина выгуливала рыжую таксу. Ту самую, по имени Сосиска, про которую рассказывал Гоша. Надя вспомнила, как он говорил: «Черныш её боится, хотя он уже больше». Говорил и смеялся. Когда Гоша последний раз смеялся?
На третий день позвонила Татьяна Сергеевна, классная руководительница.
– Надежда Александровна, добрый день. Хотела поговорить с вами о Гоше.
Надя сжала телефон.
– Что случилось?
– Ничего критичного. Но последние два дня он совсем замкнулся. Не отвечает на уроках, на переменах сидит один, от ребят отворачивается. Раньше тоже был тихий, но в последние недели стал живее - общался, даже на физкультуре мяч просил. А сейчас как будто откатился назад. У вас дома всё в порядке?
Надя закрыла глаза.
– Да. Спасибо. Я поговорю с ним.
Она повесила трубку и долго сидела на кухне, глядя на стол. На столе стоял красный мяч. Она не убрала его. Не знала зачем, но не убрала.
«В последние недели стал живее». Три недели. Ровно столько, сколько в доме жил Черныш. Гоша стал общаться в школе, потому что у него появилось, о чём говорить. Собака. Прогулки. Такса Сосиска. Мальчишки с мячом во дворе. Всё это было не потому что Миша уделял сыну время. Это было потому что в доме появился щенок с торчащим ухом, который радовался Гоше без условий и без оценок.
Надя сидела и думала. Не о собаке. О себе.
Три недели она выстраивала аргументы. Квартира маленькая - правда. Забот хватает - правда. Миша не спросил - правда. Суп, тапок, обои - всё правда. Каждый факт на месте, каждый довод честный.
Но за этими доводами она не заметила другого. Что Гоша заговорил. Что Маша перестала капризничать по вечерам, потому что возилась с Чернышом. Что за ужином стало шумно - не от ссор, а от смеха. Что Миша стал вставать раньше и что-то делать для семьи, пусть через собаку, но делать.
Она выгнала не проблему. Она выгнала то единственное, вокруг чего они все четверо снова начали разговаривать.
***
Надя собралась за двадцать минут.
Позвонила соседке Ирине Павловне - пожилая женщина с четвёртого этажа, присматривала иногда за детьми. Попросила посидеть час. Ирина Павловна пришла, не задавая вопросов. Надя надела куртку, взяла ключи от машины.
– Мам, ты куда? – спросила Маша.
– Скоро вернусь, – сказала Надя.
Она вышла, села в машину, завела двигатель. Лёхин адрес она знала - были там один раз, на его дне рождения, три года назад. Другой конец города, минут сорок, если без пробок.
Ехала и думала, что скажет. Репетировала в голове: «Миш, давай поговорим». Нет. «Миш, я погорячилась». Тоже нет. «Миш, возвращайся, дети скучают». Правда, но не вся.
Подъехала к дому. Пятиэтажка, облезлый подъезд, третий этаж. Поднялась по лестнице. Встала перед дверью. Номер 17. Коврик с надписью «Добро пожаловать» - Лёхин юмор.
Надя подняла руку и не позвонила. Стояла перед дверью и слушала. За дверью было тихо. Потом - цоканье лап по полу. Потом - тонкий скулёж. Черныш учуял её через дверь.
Скулёж стал громче. Послышались шаги, голос Лёхи: «Чего ты? Чего?» Потом дверь открылась.
Лёха стоял в тренировочных штанах и футболке, босиком. За его ногами вертелся Черныш - крутился, царапал пол, скулил, тянулся к Наде.
– О, – сказал Лёха. – Привет.
– Миша дома?
– В комнате. Заходи.
Надя переступила порог. Черныш бросился к ней, встал на задние лапы, упёрся передними ей в колени. Хвост ходил так, что всё тело качалось. Он скулил и лизал ей руки - мокрый нос, тёплый язык, лапы скользят по куртке.
Надя присела. Черныш ткнулся ей в лицо, лизнул щёку, подбородок, нос. Она обхватила его руками. Он был тяжелее, чем три дня назад - или ей казалось. Тёплый, гладкий, с колотящимся сердцем. Одно ухо торчало вверх и ткнулось ей в скулу.
– Ну тихо, – прошептала Надя. – Тихо, Черныш.
Она держала его и чувствовала, как горло сжимается. Не от умиления. От стыда. Этот щенок бежал к ней так, будто она не была тем человеком, который его выгнал. Будто три дня не существовало. Будто он ждал её у этой двери с той самой минуты, как Миша принёс его сюда.
Миша вышел из комнаты. Стоял в дверях, смотрел на неё - на коленях в Лёхиной прихожей, с Чернышом в руках. Лицо у Миши было усталое. Тёмные круги, щетина трёхдневная. Он был в той же футболке, в которой ушёл.
Надя подняла голову. Посмотрела на него.
– Поехали домой, – сказала она.
Миша не двинулся. Смотрел на неё. Молчал. Надя знала это его молчание - не враждебное, не обиженное. Выжидающее. Он ждал, что она скажет ещё.
– Я не скажу, что была неправа, – сказала Надя. – Ты привёл собаку, не спросив. Это было нечестно. Но я… – она замолчала. Черныш лизнул ей запястье. – Я выгнала не собаку. Я выгнала то, ради чего Гоша начал разговаривать. Мне сегодня учительница позвонила. Он опять замкнулся.
Миша сжал губы.
– А Маша думает, что это из-за неё, – сказала Надя. – Что она плохо себя вела, и поэтому Черныша забрали.
Миша опустил глаза. Потом прошёл в комнату, вернулся с пакетом. Молча сложил свои вещи. Надел куртку. Взял поводок с вешалки, пристегнул Черныша.
Лёха стоял в дверях кухни и наблюдал.
– Ну, бывай, – сказал он Мише. – Звони, если что.
– Спасибо, – сказал Миша. Первое слово, которое он произнёс при Наде за три дня.
Они вышли. В машине Черныш сидел на заднем сиденье и дышал в окно, запотевая стекло. Миша - на переднем, молча. Надя вела и не включала радио. Тишина, но другая. Не пустая. Рабочая. Тишина двух людей, которые ещё не всё сказали, но знают, что скажут.
На светофоре Надя посмотрела в зеркало заднего вида. Черныш сидел, вытянув шею, и смотрел вперёд, будто знал дорогу домой.
***
Маша услышала лай на лестнице. Она выбежала в прихожую раньше, чем Надя успела открыть дверь. Дверь распахнулась - и Черныш влетел в квартиру, натянув поводок до предела. Маша села на пол, Черныш запрыгнул ей на колени, и всё перемешалось - визг, лай, смех, цоканье лап.
– Черныш! Чернышенька! Ты вернулся! – Маша обхватила его, прижала к себе, а он лизал ей лицо и скулил от радости.
Гоша вышел из комнаты. Встал в дверях. Посмотрел на Черныша, на маму, на папу. Лицо не менялось - ровное, закрытое. Потом он сел на пол рядом с Машей и положил руку щенку на спину. Точно так же, как в первый вечер, когда Миша принёс Черныша домой.
Черныш повернулся к Гоше, ткнулся носом ему в ладонь. Гоша не сказал ни слова. Гладил щенка по спине, по бокам, по голове. Молча. Но это было другое молчание - не пустое, не отгороженное. Тёплое.
Ирина Павловна стояла в дверях кухни и улыбалась. Надя поблагодарила её, проводила до двери. Вернулась. Миша стоял в прихожей, ещё в куртке, и смотрел, как дети сидят на полу с Чернышом.
– Я кран починю, – сказал он тихо.
Надя посмотрела на него. Он не смотрел в сторону, не в окно. На неё.
– Ладно, – сказала она.
***
Миша починил кран в субботу. Надя слышала из комнаты, как он возится на кухне - стук, звяканье, вода. Потом стало тихо. Потом Миша позвал:
– Надь. Проверь.
Она пришла на кухню. Открыла кран, закрыла. Тихо. Ни капли.
– Спасибо, – сказала она.
Миша кивнул. Черныш лежал у него под ногами, на полу, и грыз красный мяч. Тот самый.
***
Дни пошли иначе.
Не сразу. Не с утра до вечера. Мелочами. Миша по-прежнему гулял с Чернышом утром. Но теперь, возвращаясь, спрашивал: «Тебе из магазина что-нибудь?» Раньше не спрашивал. Надя по-прежнему готовила ужин. Но теперь, когда Черныш крутился на кухне, она не гнала его, а отодвигала миску подальше от плиты и говорила: «Сиди тут. Только под ноги не лезь».
Гоша снова заговорил. Не сразу - на второй день после возвращения. Пришёл из школы, бросил портфель и побежал к Чернышу. Вечером за ужином рассказал, что Сосиска теперь не боится Черныша, и что они вместе гонялись за голубем. Маша перебивала. Миша слушал. Надя тоже слушала - и ловила себя на том, что улыбается.
Через неделю Гоша привёл домой мальчика из класса. Колю. Коля пришёл «посмотреть на собаку». Они закрылись в комнате, и оттуда доносился смех и лай. Надя стояла в прихожей и слушала. Квартира - сорок три метра. Те же стены, тот же потолок, тот же линолеум. Но звучала она иначе.
«Квартира маленькая, негде», – вспомнила Надя свои слова. Квартира та же. А жизни в ней стало больше.
***
В мае Миша предложил:
– Давай утром вместе выйдем. Пока дети спят.
Суббота, каникулы, дети спали до десяти. Надя взглянула на часы - семь утра. Посмотрела на Мишу. Он стоял в прихожей с поводком в руке, Черныш сидел у его ног и ждал.
– Давай, – сказала она.
Они вышли. Утро было тёплое - середина мая, тополя зелёные, во дворе пахло сиренью. Черныш тянул поводок, обнюхивая каждый куст. Миша шёл рядом с Надей, руки в карманах.
Первые минут пять - молча. Потом Миша сказал:
– У Лёхи Черныш тапки не грыз.
Надя глянула на него.
– У Лёхи нет тапок. Он босиком ходит.
Она засмеялась. Коротко, но настоящее. Миша тоже - одним углом рта, как он умел.
Они шли по парку, и Надя рассказала, что Маша вчера рисовала Черныша красками - получился фиолетовый медведь с хвостом. Миша рассказал, что Черныш научился приносить мяч, но отдаёт только Гоше, остальным рычит. Надя сказала, что Гоша просится на кружок по собаководству, который открылся при школе. Миша сказал: «Пусть ходит».
Они разговаривали. Не о кране, не о деньгах, не о том, кто что забыл и кто что не сделал. О Черныше, о детях, о фиолетовом медведе. Мелочи. Но из мелочей складывался разговор. А из разговора - что-то, чего между ними давно не было.
На обратном пути Миша сказал:
– Я не нарочно. С Чернышом. Серёга раздавал, последний оставался. Я просто взял.
Надя шла рядом и молчала. Потом сказала:
– Я знаю.
Она не знала. Но это было уже не важно.
***
В июне, в пятницу вечером, Надя позвонила Свете. Они не разговаривали с того самого звонка в конце марта, когда Надя стояла на балконе и говорила про последнюю каплю. Созванивались, но коротко - «как дела, нормально, давай на неделе». Настоящего разговора не было.
– Свет, привет. Есть минутка?
– Надь! Конечно. Рассказывай. Как там твоя собака?
Надя сидела на кухне. За стеной Маша пела песню, которую выучила в садике. Гоша сидел на полу в комнате и расчёсывал Черныша - купили щётку, и Гоша каждый вечер его вычёсывал, хотя шерсть короткая и вычёсывать особо нечего. На прошлой неделе Миша починил шкафчик в ванной. Тот самый, перекосившийся.
– Нормально, – сказала Надя. – Живём.
– Ну а с Мишей как?
– Разговариваем. Гуляем по утрам. Вместе. С собакой.
Света помолчала. Потом сказала то, что Надя ждала:
– Надь. Так он нарочно, что ли? Щенка привёл, чтобы вас склеить?
Надя посмотрела в окно. Во дворе Миша играл с Гошей в мяч - настоящий, футбольный. Черныш носился между ними, пытался перехватить, падал, вскакивал, носился снова. Гоша смеялся. Миша тоже - Надя видела, хоть и не слышала через стекло.
– Я до сих пор не знаю, – сказала она. – Он говорит, что нет. Что просто взял, потому что последний оставался.
– И ты веришь?
Надя помолчала. Черныш во дворе запутался в собственных лапах и кувыркнулся через голову. Гоша сел рядом с ним на траву. Миша стоял и смотрел на них.
– Знаешь что, Свет? Может, и не важно.
Она повесила трубку. Посидела ещё минуту. Потом встала, подошла к окну и открыла его. Тёплый вечерний воздух, сирень, чей-то далёкий смех.
– Миш! – крикнула она. – Ужин через десять минут!
Миша поднял голову. Кивнул.
Черныш тоже поднял голову. Одно ухо торчало вверх, второе свисало. Он смотрел на окно, на Надю, и хвост стучал по земле. Надя смотрела на него сверху, с третьего этажа, и думала о том, что в марте, в первую ночь, она сидела на этой кухне и шептала ему: «Ты тут временно».
Она ошиблась.