Надя узнала, что у них теперь есть собака, когда Миша открыл дверь и на пол коридора выкатился чёрный комок.
Она стояла у плиты, мешала рагу и думала о том, что завтра утром надо отвести Машу к стоматологу, а запись на восемь, а значит, Гошу придётся разбудить в семь, и он будет ныть, а Миша как обычно уйдёт на работу к половине восьмого и ничего из этого не заметит. Дверь щёлкнула, и Надя выглянула в коридор.
Миша стоял на пороге в расстёгнутой куртке. Под мышкой у него торчала голова щенка - чёрная, с блестящими глазами и одним торчащим ухом. Второе ухо висело. Щенок смотрел на Надю и дышал часто, высунув язык.
– Это кто? – спросила Надя.
Миша поставил щенка на пол. Тот сел, царапнул линолеум лапой и чихнул.
– Пёс, – сказал Миша.
Он снял куртку, повесил на крючок, поставил ботинки. Надя ждала объяснения. Миша прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник.
– Миш. Откуда собака?
– У Серёги на работе сука ощенилась. Раздавал. Последний остался, – Миша достал кефир, налил в стакан. – Я забрал.
Надя посмотрела на щенка. Он обнюхивал её тапки. Маленький, некрупный, но крепко сбитый, с гладкой короткой шерстью и белым пятном на груди. Дворняга, без вопросов.
– Ты забрал, – повторила Надя. – Собаку. В двухкомнатную квартиру, где двое детей, где мне негде повернуться, где…
– Маш! Гош! – крикнул Миша из кухни. – Идите сюда.
Надя закрыла рот. Она стояла с лопаткой от рагу в руке и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость даже. Злость - это когда разбили чашку или забыли молоко. А тут было другое. Тут он привёл домой живое существо, которое нужно кормить, выгуливать, лечить, воспитывать - и не спросил. Не позвонил. Не написал. Решил сам, за неё, за всех, и поставил перед фактом.
Маша выбежала первой. Увидела щенка, визгнула и села прямо на пол. Щенок ткнулся ей в колени, завилял хвостом, лизнул руку. Маша обхватила его, прижала к себе.
– Мама, мама, смотри! Собачка!
Гоша вышел тихо. Встал в дверях комнаты, посмотрел на щенка, потом на маму, потом на папу. Ничего не сказал. Сел на пол рядом с Машей и положил руку щенку на спину.
Надя перевела взгляд на Мишу. Он допивал кефир и смотрел в сторону. Не на неё. В окно.
«Ты знал, что так будет, – подумала Надя. – Ты знал, что если дети увидят, я не смогу забрать. Поэтому и не предупредил».
Она вернулась к плите. Рагу подгорело.
***
Ночью щенок скулил.
Его положили на старое одеяло в коридоре - Миша расстелил, принёс миску с водой, погладил по голове и ушёл спать. Надя легла, выключила свет. Через десять минут началось.
Сначала тихо. Такой тонкий, жалобный звук, будто кто-то тянет ниточку из ваты. Надя накрыла голову подушкой. Звук не исчезал. Он менялся: то скулёж, то повизгивание, то какой-то хрип, от которого казалось, что щенок задыхается.
Надя повернулась к Мише. Он спал. Лежал на боку, ровно дышал, одеяло натянуто до подбородка. Надя лежала и слушала, как скулит чужая, ненужная, незваная собака в коридоре, и как муж рядом спокойно спит, потому что он привёл щенка, а разбираться с последствиями будет она. Как всегда.
Она встала. Босиком по холодному линолеуму прошла в коридор. Щенок сидел на одеяле и смотрел на неё. Хвост стукнул по полу один раз.
– Ну и чего ты? – шёпотом сказала Надя. – Чего воешь?
Щенок встал и подошёл к её ногам. Ткнулся носом в щиколотку. Нос был холодный и мокрый.
Надя подняла его. Он был тёплый и тяжелее, чем казался. Лапы свесились, одно ухо - то, которое стояло - ткнулось ей в шею. Она прижала его к плечу и пошла на кухню.
Села на табурет. Щенок прижался к ней и перестал скулить. Дышал в шею, тёплый, маленький, с колотящимся сердцем, которое Надя чувствовала через футболку.
– Не думай, что я на твоей стороне, – прошептала она. – Ты тут временно. Слышишь? Временно.
Щенок вздохнул и закрыл глаза. Его поднятое ухо щекотало Наде подбородок. Она сидела на кухне в темноте и качала его, как качала когда-то Машу, когда та не спала по ночам. И понимала, что злится. Не на щенка. На то, что она сидит тут одна, в три часа ночи, и решает проблему, которую не создавала.
Через двадцать минут щенок уснул. Надя осторожно положила его на одеяло. Он не проснулся. Она постояла над ним, потом вернулась в кровать.
Миша не шевельнулся.
***
Утром, пока Миша собирался на работу, а дети ели кашу, Надя вышла на балкон и позвонила Свете.
Света была подругой с института. Жила в соседнем доме, умела слушать. Это было её главное качество.
– Он привёл собаку, – сказала Надя.
– Какую собаку?
– Щенка. Вчера вечером. Просто взял и принёс, без звонка, без разговора. Открыл дверь - и вот.
– А ты?
– А что я? Дети увидели, Маша уже обнимает, Гоша рядом сидит. Как я заберу? При них? Он это нарочно подстроил, Свет. Специально не позвонил, чтобы я при детях не могла скандалить.
Света помолчала.
– Может, просто не подумал?
– Не подумал? – Надя засмеялась коротко, без радости. – Он три месяца дома кран не чинит, а тут взял и не подумал? Свет, он знает, что я не потяну. Квартира сорок три метра. Дети маленькие. Мне некогда за собой следить, а тут ещё собака. Это была последняя капля.
Она замолчала. На балконе было холодно - конец марта, ветер тянул сыростью. Во дворе старушка вела на поводке маленькую рыжую собаку. Надя отвернулась.
– Слушай, – сказала Света. – Дай неделю. Посмотри, как он себя поведёт. Если через неделю ты одна с этим щенком - значит, разговор другой. А может, он правда будет заниматься.
– Миша? Заниматься?
– Надь. Неделю. Ты же всё равно не выкинешь его сегодня, правда?
Надя посмотрела через балконное стекло. На кухне Маша показывала щенку ложку, а Гоша тихо гладил его по спине. Миша завязывал шнурки в коридоре.
– Неделю, – сказала Надя. – Но если он ни разу не встанет к нему - щенок уходит. Я серьёзно.
***
Миша встал к щенку. Точнее, встал раньше щенка.
На второе утро Надя проснулась в шесть двадцать от того, что в квартире было тихо. Не скулёж, не возня, не цоканье лап по линолеуму. Тихо. Она полежала, прислушиваясь. Потом поняла: входная дверь закрыта на один замок вместо двух. Миша ушёл.
Она встала, выглянула в прихожую. Одеяло щенка было пустым. Мишины ботинки пропали. Куртка пропала.
В семь утра дверь щёлкнула. Миша вошёл со щенком на руках. Щенок был мокрый - на улице накрапывал дождь. Миша вытер ему лапы тряпкой, которую Надя раньше не видела. Синяя, новая.
– Ты гулял с ним? – спросила Надя.
– Угу.
– Во сколько встал?
– В шесть.
Надя открыла рот, закрыла. Миша работал водителем маршрутки, выходил из дома в семь тридцать, смена начиналась в восемь. Встать в шесть, чтобы сорок минут гулять с собакой, означало спать на час меньше. Он это сделал молча, не разбудив её, не попросив помощи.
Она хотела сказать что-нибудь. «Спасибо» не подходило - она не просила. «Молодец» звучало как похвала ребёнку. «А кран починишь?» - было бы честно, но жестоко.
– Там рагу от вчера, – сказала она. – Разогрей, если хочешь.
Миша кивнул.
Щенок подбежал к Наде и сел у её ног. Она посмотрела на него сверху вниз. Одно ухо торчало вверх, второе свисало. Белое пятно на груди было в форме неровного сердца. Хотя нет, скорее в форме кляксы.
«Не надейся», – подумала она.
***
Дни шли. Миша гулял утром, гулял вечером после смены. Возвращался, вытирал щенку лапы синей тряпкой, наливал воду, насыпал корм. Делал это молча, как привычку. Как чистил зубы или ставил ботинки на место. Без демонстрации, без ожидания похвалы.
Надя наблюдала и чувствовала, как злость не уходит, а меняет форму. Раньше она злилась: «Зачем он привёл собаку?» Теперь злость стала другой: «Почему для собаки он может, а для меня не мог?» Три месяца она просила починить кран на кухне. Три месяца говорила, что шкафчик в ванной перекосился. Миша кивал, соглашался и не делал. А тут - шесть утра, дождь, тряпка, корм. Для собаки.
«Может, проблема не в собаке, – думала Надя, стоя под душем, пока дети смотрели мультики. – Может, проблема в том, что он со мной перестал стараться».
Эта мысль была хуже злости. Злость - штука простая. А вот ощущение, что ты перешла из категории «человек, ради которого встают в шесть утра» в категорию «человек, который и так никуда не денется» - это было тяжелее.
Щенку дали кличку на третий день. Маша предлагала «Тучку» и «Принцессу». Гоша сказал тихо: «Черныш». Миша кивнул. Надя промолчала.
Черныш рос быстро. К концу первой недели он научился проситься на улицу - скрёбся в дверь. К концу второй недели он понимал «сидеть» и «ко мне», хотя выполнял через раз. К концу второй недели он также сгрыз Машин тапок и отодрал полоску обоев в прихожей.
Надя увидела обои, когда вернулась из магазина. Тапок она нашла под кроватью в детской - мокрый, с дырами, без одного уха. Маша плакала. Не из-за тапка, а потому что Надя повысила голос.
– Миш, – сказала Надя вечером, когда дети легли. – Обои. И тапок.
Миша посмотрел на стену в коридоре.
– Зубы режутся, – сказал он. – Игрушки куплю.
– Обои, Миша.
– Подклею.
Он купил игрушки - три штуки, резиновые. Черныш обнюхал каждую, выбрал красный мяч и утащил его под стол. Обои Миша подклеил в субботу. Сидел на корточках в прихожей, мазал стену клеем. Черныш сидел рядом и смотрел.
Надя стояла в дверях кухни и наблюдала. «Обои подклеил за день. Кран течёт с января», – думала она. И тут же: «А когда он последний раз что-то чинил? Когда последний раз вообще был в этом коридоре дольше двадцати секунд?»
Она не знала, что хуже: то, что Миша делает это для собаки, или то, что он хотя бы делает.
***
В конце второй недели произошло то, чего Надя не ожидала.
Гоша подошёл к ней после школы и спросил:
– Мам, можно я погуляю с Чернышом?
Надя отложила телефон. Гоша стоял в дверях кухни, портфель на одном плече, куртку не снял. Смотрел не на неё, а чуть мимо, как делал всегда, когда нервничал.
Гоша был тихим ребёнком. В школе ни с кем особо не дружил, на переменах сидел с книгой. Иногда Надя ловила себя на том, что за целый день не вспоминала о нём - с Машей было столько шума и возни, что Гоша растворялся в фоне. Тихий мальчик, с которым нет проблем.
– Один? – спросила Надя.
– Папа сказал, что можно во дворе. Если на поводке.
Надя посмотрела в окно. Двор был маленький, из кухни всё видно.
– Во дворе. Далеко не уходи.
Гоша кивнул и побежал одеваться. Через минуту хлопнула дверь. Надя подошла к окну. Гоша шёл по двору, Черныш тянул поводок. Гоша что-то говорил ему - Надя видела, как двигаются губы, но не слышала. Потом Черныш запутался в поводке, Гоша присел, распутал, почесал щенку за ухом.
Она смотрела на них минуты три. Потом вернулась к плите.
За ужином Гоша заговорил. Сам, без вопросов. Рассказал, что во дворе есть рыжая такса по имени Сосиска, и что Черныш её боится, хотя он уже больше. Что бабушка с третьего этажа дала Чернышу кусочек хлеба, и Черныш съел прямо с руки. Что на площадке мальчишки играли в футбол, и Черныш гонялся за мячом, и ему чуть не попали по носу.
Маша перебивала, Миша слушал, жуя хлеб. Надя молчала. Она не помнила, когда Гоша последний раз рассказывал что-то за ужином. Обычно он ел, отвечал на вопросы коротко - «нормально», «ничего», «не знаю» - и уходил к себе.
«Это не из-за собаки, – подумала Надя, убирая тарелки. – Это потому что Миша наконец-то уделяет ему время. Гуляют вместе, разговаривают. Собака тут ни при чём. Дело в отце».
Она поверила в это. Ей было нужно в это поверить.
***
Третья неделя. Среда. Половина седьмого вечера.
Надя готовила суп. Большая кастрюля, почти полная: картошка, морковь, куриные ножки. Каждую среду она варила суп - на вечер и на завтра.
Суп был готов. Надя выключила плиту, взяла кастрюлю за ручки. Тяжёлая, горячая. Полотенцем обернула одну руку, второй перехватила. Два шага до стола - поставить, накрыть крышкой, дать остыть.
Черныш влетел на кухню из коридора. Он гонялся за красным мячом, который сам же загнал под шкаф и сам же оттуда достал. Мяч отскочил от стены, Черныш рванул за ним, попал Наде прямо под ноги, между щиколотками, на полном бегу.
Надя пошатнулась. Кастрюля качнулась. Она перехватила - не удержала. Кастрюля накренилась, суп плеснул на фартук, на пол, на ноги. Горячий, густой. Надя вскрикнула, выпустила ручку. Кастрюля грохнула на линолеум.
Черныш отпрыгнул, забился под стол. Маша заплакала в комнате - от грохота. Гоша выглянул, увидел лужу на полу, маму, которая стояла по щиколотку в супе, и молча скрылся обратно.
Надя смотрела на пол. Картошка. Морковь. Куриные ножки. Жирный бульон растекался к плинтусу. Фартук мокрый, правая нога горит - ошпарила. Не сильно, но больно.
Миша вернулся через двадцать минут. Увидел Надю на коленях - она вытирала пол. Кастрюля стояла в раковине. Черныш сидел под столом и не выходил.
– Что случилось? – спросил Миша.
Надя подняла голову. У неё были красные глаза, но она не плакала. Не при нём.
– Твоя собака, – сказала она. – Попала под ноги. Кастрюля. Суп на полу. Нога обожжена. Ужина нет.
Миша посмотрел на неё, на пол, на Черныша под столом.
– Я помогу убрать…
– Нет, – Надя встала. Бросила тряпку в раковину. – Нет, Миша. Хватит. Три недели я молчу. Три недели терплю, потому что дети. Но я больше не могу. Или собака уходит из этого дома, или я не знаю что сделаю.
Миша стоял в дверях кухни. Он смотрел на неё так, как смотрел всегда, когда она повышала голос - молча, без выражения, будто пережидал дождь.
– Ты слышишь меня? – Надя повысила голос. – Миша!
Миша опустил глаза. Потом прошёл мимо неё в коридор. Надя услышала, как он открывает шкаф. Звякнул карабин поводка. Миша присел, вытащил Черныша из-под стола. Щенок не сопротивлялся. Миша надел на него ошейник, взял поводок в одну руку, куртку - в другую. Обулся.
– Ты куда? – спросила Надя.
Миша открыл дверь. Черныш сидел у его ног, прижав уши.
Миша вышел. Дверь закрылась. Один замок щёлкнул. Второй - нет.
На кухне капал кран. Тот самый, который Надя просила починить с января. Маша вышла из комнаты, посмотрела на пустой коридор.
– Мама, а папа куда?
Надя открыла рот и не нашла что ответить.
– А Черныш?
Маша стояла в пижаме, босиком, с растрёпанными волосами. Нижняя губа дрожала.
– Мам? А Черныш вернётся?
Гоша вышел из комнаты. Посмотрел на пустую вешалку, где висела Мишина куртка. Посмотрел на маму. Ничего не сказал. Развернулся, ушёл к себе и закрыл дверь.
Надя стояла в коридоре. На полу лужа от супа, которую она не дотёрла. В раковине грязная кастрюля. Маша рядом, ждёт ответа.
Тихо. Квартира сорок три метра. Две комнаты, кухня, коридор. Без щенка, без мужа, без суеты. Именно то, чего она хотела три недели.
Надя получила тишину. И тишина оказалась невыносимой.
Она получила то, что хотела. А вы бы как поступили на месте Нади?