Машина стояла во дворе какое-то время, прежде чем Антонина Семёновна заметила её. Серый «Логан» с грязными колёсами, чужой для двора, торчал между занесёнными снегом «Жигулями» соседа сверху и забором. Антонина опустила очки на цепочку, прислонилась к подоконнику. И только тогда узнала номер - сын её ездил на этом «Логане» уже четвёртый год.
Она отошла от окна. Сердце не ускорилось, но будто стало тверже. Год она его не видела. Год без приездов, четыре звонка - на её день рождения, на Новый год, на День Победы, ещё один раз, кажется в марте. Каждый звонок длился минут восемь. Шесть из них Дима неловко дышал в трубку.
В дверь постучали - не позвонили. Антонина пошла открывать в халате, в шерстяных носках, и не стала даже причёсываться. Если приехал без предупреждения - пусть смотрит как есть. На пороге стоял Дима. Высокий, сутулый, тёмно-русые волосы с залысинами, и щетина дня в три, не меньше. В руках у него была серая пластиковая переноска с металлической решёткой спереди.
– Привет, мам.
– Здравствуй.
Она посторонилась. Он прошёл, неловко - переноска цеплялась за дверной косяк. Поставил её на пол прямо в прихожей, разулся, не снимая куртку, прошёл на кухню и сел на табуретку. В переноске что-то ворочалось и тихонько поскуливало.
Антонина закрыла дверь. Села на табурет, сложив руки на коленях. Очки висели у неё на груди и упирались в халат. Она их не подняла.
– Что это?
– Щенок, мам.
– Я вижу. Почему он у меня в прихожей?
Дима провёл ладонью по лицу. Видно было, что репетировал, но репетиция не помогла.
– Это тебе.
Антонина не ответила. Подождала.
– У меня работа, - продолжил он. - Я в сервисе с восьми до восьми, иногда до десяти. Содержать его не могу. Друг на стройке нашёл, попросил пристроить. А ты... ты же дома.
Вот это последнее - «ты же дома» - и было главным. Не «мама, помоги, выручи». Не «знаю, наглость, но больше некуда». А «ты же дома». Будто она не на заслуженную пенсию вышла после тридцати двух лет на молокозаводе, а просто сидит и теперь обязана развлекать всех, кому подвернулась.
– Дима, - сказала она. - Забери его обратно.
– Мам.
– Забери. Я не просила. Я не хочу. У меня была кошка двадцать лет назад - и хватит. В моём возрасте собаку не берут.
– Тебе всего шестьдесят один.
– Вот именно.
Из переноски снова заскулил щенок - тонко, обиженно. Дима не повернул головы. Антонина не повернула тоже, хотя дёрнулась мышца на щеке.
– Мам, я думал, тебе будет... ну, веселее. Ты одна.
– Это не значит, что мне нужен щенок.
Это вышло жёстче, чем хотелось. Дима опустил глаза. Антонина отвернулась, посмотрела на его ботинки в коридоре - грязные, мокрые от снега, на половике уже расплывается тёмное пятно. Каждая мелочь раздражала. Что не позвонил. Что приехал в таком виде. Что год не приезжал. Что приехал не ради неё.
– Я не возьму, - сказала она ещё раз, тихо.
Дима встал. Он постоял у окна, посмотрел во двор. Потом вернулся в коридор, надел ботинки. Куртку он так и не снимал.
– Мам, я правда не могу его забрать. Ну правда.
– Это твои проблемы.
– Я заеду через неделю. Если не сложится - заберу.
– Через неделю?
– Ну или через две.
Антонина встала. Подошла к двери. Открыла её. Дима стоял в полуметре от выхода - и не уходил.
– Мам.
– Иди.
Он наклонился, как будто хотел поцеловать её в щёку, но передумал на полпути. Получился неловкий полупоклон. Дверь захлопнулась за ним так, что в прихожей задрожала вешалка. Антонина услышала шаги вниз по лестнице, потом - через минуту - звук отъезжающей машины.
Переноска стояла на полу. В ней никто не шевелился.
***
Антонина вернулась на кухню. Поставила греться суп, которым собиралась обедать, - щи, со вчера. Села на табуретку. На столе лежал её клубок шерсти и наполовину связанный носок - левый, для себя, к зиме. Спицы лежали крест-накрест. Она взяла их, продолжила вязать. Один ряд, второй. На пятом ряду она поняла, что вяжет неправильно - кромка идёт волнами. Распустила. Начала снова.
Из коридора - тишина. Это даже хуже скулежа.
«Если он молчит, - думала Антонина, - значит спит. Маленькие спят. Хотя кто мне сказал, маленький ли он. Дима ничего толком не сказал, кроме того что друг нашёл на стройке. На какой стройке? Какой друг? Что за щенок? Может больной. Может с глистами. Может бешеный».
Она довязала ряд. Положила вязание. Встала. Походила по кухне. Подошла к холодильнику - на нём, под магнитом из Сочи, висело чёрно-белое фото: молодая Антонина, лет двадцати пяти, с маленьким Димой на руках. Ему там было года два с половиной. Магнит держал плохо, фото висело криво. Она поправила его машинально, и снова походила.
«Обманул, - думала. - Он меня обманул. Поставил перед фактом. Уехал. И так всякий раз он так делает - сначала не приезжает год, потом приезжает и оставляет проблему. Год назад он не приехал на годовщину отца. Я ему сказала по телефону - приезжай хотя бы раз. Он сказал - не получится. И не приехал. А теперь у него получилось. Сорок минут на дорогу с щенком - получилось. Без щенка - не получалось».
В коридоре что-то стукнуло. Антонина дёрнулась. Прислушалась. Тихо. Стукнула, видимо, лапа о пластик переноски.
Она не пошла смотреть.
***
Прошло часа три. На улице начало темнеть - в декабре темнеет рано, к четырём уже как ночь. Антонина включила свет на кухне, потом в коридоре. Свет упал на переноску. Через металлическую решётку видно было что-то светлое, шевелящееся. Она стояла в дверном проёме кухни и смотрела на это шевелящееся, не подходя.
Щенок заскулил. На этот раз громче, и не один раз, а несколько подряд - тонко и часто.
– Цыц.
Она сказала это вслух, и сама удивилась. Щенок заскулил снова.
Антонина сделала два шага. Опустилась на корточки перед переноской. Через решётку на неё смотрели два чёрных глаза, мокрый нос. Одно стоячее ухо. Второе ухо лежало на голове, как берет набок. Щенок был палевый, с тёмной спинкой и короткими толстыми лапами. Совсем маленький. Совсем непонятный.
– Ну? - сказала она ему. - И что мне с тобой делать?
Щенок завилял хвостом - всем задом, потому что хвост был коротким.
Антонина открыла дверцу переноски. Не для того чтобы выпустить, а просто чтобы посмотреть. Щенок тут же выкатился наружу - на четырёх лапах он держался плохо, шёл боком и лапы разъезжались на линолеуме. Понюхал её носок. Носок ему понравился. Он лизнул его и замер, глядя снизу вверх.
– Пошёл прочь.
Она встала. Щенок остался у её ноги. Антонина шагнула к кухне - щенок пошёл за ней, спотыкаясь. На пороге кухни он остановился, плюхнулся на пол и сел смотреть, как она наливает себе чай.
«Что мне с ним делать, - думала Антонина. - Как кормить. Что давать. Чем поить. Дима, конечно, ничего не оставил. Ни корма, ни миски, ни поводка. Только переноску».
Она вспомнила про молоко в холодильнике. Налила в блюдце. Поставила перед щенком. Тот сунул нос, но молоко ему не понравилось - слишком холодное. Отошёл. Антонина подогрела. Поставила снова. Щенок попробовал, потом начал лакать, неловко, разбрызгивая, потом облизнулся и сел.
И посмотрел на неё.
«А чего ты на меня смотришь, - подумала Антонина. - Я тебе никто. Ты мне никто».
Щенок зевнул и положил голову на лапы.
***
Антонина легла спать в одиннадцать. Щенка она оставила на кухне - подстелила старое полотенце, поставила миску с водой, закрыла дверь. Прошла в спальню, легла. Минут пятнадцать лежала с открытыми глазами и слушала.
Щенок молчал. Может, спал.
Потом скрипнула дверь кухни - Антонина забыла, что эта дверь не закрывается плотно, - и в коридоре зашлёпали лапы. Щенок добрался до её спальни, постоял у двери, поскрёбся. Антонина не встала. Через полминуты он начал поскуливать. Через минуту - выть, тонко-тонко, на одной ноте.
Антонина встала. Подошла к двери. Открыла. Щенок ввалился в спальню, пошатываясь от радости, ткнулся ей в ноги. Она зажгла лампу.
– Ты понимаешь, - сказала она ему, негромко, чтобы соседи не слышали через стенку, - что это не твой дом. И не я твоя хозяйка. Завтра утром я звоню Диме, и он тебя забирает. Понимаешь?
Щенок завилял хвостом-обрубком.
– Не понимаешь.
Она взяла его на руки - он оказался лёгкий, тёплый, пах щенком. Положила на коврик у кровати. Щенок свернулся, прижался к ножке кровати, посмотрел на неё снизу. Антонина выключила лампу. Легла. Полежала. И в темноте поняла, что слушает не свою тишину, а чьё-то дыхание рядом - быстрое, частое, маленькое.
«Завтра утром, - подумала она. - Завтра звоню».
Дыхание выровнялось. Щенок уснул.
***
Утром на половике в прихожей было мокро. Антонина обнаружила это, выходя за газетой, - ступила в тапке прямо в лужу, отдёрнула ногу.
– Кексик ты дырявый, - вырвалось у неё. - Ну что ты делаешь со мной.
Она сама не поняла, откуда взялось «Кексик». Слово выскочило само - может, потому что щенок и правда был похож на пухлый светлый кексик, может, потому что в детстве у соседей был такой пёс, и она вспомнила. Слово вылетело и осталось висеть в воздухе.
Щенок сидел в дверях кухни и смотрел на неё виновато - голова набок.
Антонина пошла за тряпкой. Вытерла. Сняла тапок. Носок промок насквозь - выжала в ванной. Переоделась.
Потом села на кухне и набрала Диму. Длинные гудки. Пять, шесть, семь, десять. Сбросил.
Набрала ещё раз. На экране высветилось: абонент вне зоны действия сети.
– Ну вот, - сказала она вслух. - Ну вот.
***
К обеду она набрала Диму ещё четыре раза. Один раз он сбросил. Три раза была вне зоны. Антонина сидела на кухне с телефоном на столе, смотрела на экран. Очки лежали рядом. Она их сняла - давит переносицу.
«Он это специально, - думала. - Он знал, что я буду звонить. Он отключил телефон. Или уехал куда-нибудь, где не ловит. Под сорок мужику, а ведёт себя как восемнадцатилетний. Поставил мать перед фактом, сбежал, пропал».
Кексик - она его уже мысленно так называла - сидел под столом и грыз шнурок от её тапочки. Шнурок был старый, давно пора было заменить. Она не отгоняла.
«Ладно, - думала. - Ладно. Сегодня воскресенье. Завтра позвоню снова. Если не возьмёт - поеду к нему сама. Сто двадцать километров. Автобусом. С щенком. В сумке. Привезу к сервису, поставлю перед ним и уйду. Пусть сам разбирается».
Эта мысль её немного успокоила. План был. План был хороший. Антонина встала, налила себе чаю, села обратно. Кексик вылез из-под стола, сел у её ног, посмотрел вверх.
– Что?
Молчание.
– Кушать хочешь?
Хвост-обрубок дёрнулся.
– Ну смотри. Молока больше нет. Будешь хлеб.
Кексик не возражал.
***
Понедельник пришёл, как все понедельники приходят, - утро серое, окно в наледи. Антонина проснулась от того, что Кексик опять скрёбся в дверь спальни. На этот раз она встала сразу - не сердясь, а спросонья. Открыла. Кексик ткнулся в ноги и сразу побежал к коридору, где у переноски на полу стояла его тарелка.
– Подожди, - сказала Антонина. - Мне надо помыться. Сначала я.
Кексик не понял, но сел.
Пока она умывалась, до неё дошло, что Дима так и не перезвонил. И не позвонит сегодня. И, может быть, на этой неделе тоже. Она вспомнила, как он стоял в коридоре, как сказал: если не сложится - заберу, и поняла, что слово «если» в этой фразе и было главным. Не «когда». Как будто бы оправдание, что можно и не забирать.
Антонина оделась. Посмотрела в зеркало - на себе короткостриженую седую женщину в халате, которую сын обманул. Очки болтались на цепочке. Она их подняла на нос, пошла на кухню, поставила чайник. Кексик сидел в дверях.
– Ладно, - сказала она ему. - Завтракаем. Потом я к Раисе пойду.
Раиса Михайловна жила через стенку. Была воспитательницей в детском саду тридцать лет, держала кота Прохора, знала всё про всех в подъезде. Антонина с ней дружила столько, сколько жила в этой квартире, - двадцать три года. Не близко, но устойчиво. К Раисе можно было постучаться в любое время, и Раиса всегда открывала, всегда наливала чай, и, главное, не спрашивала, что случилось. Она ждала, пока человек сам расскажет. Если не рассказывал - не настаивала.
Антонина взяла Кексика на руки. Кексик не возражал. Он положил голову ей на сгиб локтя и смотрел снизу.
Дверь Раисы была справа. Антонина постучала.
Раиса Михайловна открыла в фартуке, с полотенцем через плечо. Полная, светлоглазая, с седыми волосами, собранными в низкий пучок. Увидела Антонину со щенком на руках - и не удивилась. Только подняла одну бровь.
– Это что у тебя?
– Это у меня щенок, Раиса Михайловна.
– Я вижу что щенок. Чей?
– Дима привёз. Мне.
– Когда?
– В субботу.
Раиса посторонилась, впустила. На кухне у неё пахло пирогами. Прохор - крупный серый кот - спал на холодильнике и даже глаз не открыл, когда они вошли.
– Садись, - сказала Раиса. - Расскажешь.
Антонина села. Кексик у неё на коленях принюхался, обнаружил Прохора и тут же забыл, что он гость. Спрыгнул с колен, побежал к холодильнику, привстал на задние лапы и тявкнул - впервые за двое суток. Прохор открыл один глаз. Посмотрел на Кексика так, как мог бы посмотреть на муху. Закрыл глаз обратно.
Антонина рассказала. Без эмоций - сухо, как объяснительную писала. Дима приехал. Поставил перед фактом. Уехал. Не берёт трубку. Она звонила. Она не справится. Что делать.
Раиса Михайловна разлила чай в две чашки - обычные, белые с синим ободком, такие же как у Антонины дома. Поставила одну перед Антониной и села.
– Антонина Семёновна, - сказала она, - а ты что хочешь, чтоб я тебе сказала?
– Чтоб ты мне сказала, как от него избавиться.
– А ты хочешь избавиться?
– Конечно хочу.
– А чего тогда сюда пришла? Чего к ветеринару не пошла?
Антонина помолчала.
– Я не знаю где ветеринар.
– Знаешь. На Парковой, рядом с поликлиникой. Вряд ли за все годы ни разу не заметила.
– Ну вот. Я и пришла спросить.
– А спросить что? Адрес?
– Раис, не дави. Ты же видишь.
Раиса вздохнула, пододвинула ей сахарницу. Антонина сахар не клала - не любила, - но машинально взяла ложку, размешала пустой чай.
– Антонина Семёновна, - сказала Раиса, - я тебе одно скажу. Если б ты от него избавиться хотела, ты в воскресенье на лестничную площадку бы выставила. Или соседям отдала, или в приют отвезла. А ты сидишь у меня на кухне с ним на руках и думаешь о ветеринаре.
– Я звонила Диме.
– Ну да, Диме. А Прохор у меня тоже не Димин был. И не я его искала. Подбросили в подъезд, я подобрала. А теперь смотри - четырнадцать лет ему.
Антонина посмотрела на Прохора. Прохор лежал, не шевелясь.
Кексик, не достав Прохора, вернулся к ней под стол, лёг там и уснул, прижавшись к её валенку.
– Я ему ничего не должна, - сказала Антонина, и сама не поняла, кому это сказала - себе или Раисе.
– Кому «ему»?
– Сыну.
Раиса допила чай.
– Ну если сыну ничего не должна - тогда тем более не надо ему звонить. Корм на Парковой, в «Зоомире». Прививки во вторник, к двум часам, без записи берут, в порядке живой очереди. Поводок не покупай пока, маленький ещё, в туалет на руках выноси. Газеты на пол стели в коридоре. Можешь лоток купить, но приучать надо. Молоко не давай больше - понос будет. Каша на воде, мясо отварное по чуть-чуть и что ветеринар скажет. К весне поводок и шлейку.
Антонина рассеяно слушала. Слова входили в голову, но как будто не могли там окончательно задержаться.
– А имя? - спросила Раиса.
– Какое имя?
– Имя у него какое?
Антонина посмотрела под стол. Кексик спал.
– Кексик, - сказала Антонина.
Раиса кивнула, как будто это было очевидно с самого начала.
***
Антонина возвращалась к себе через площадку - три шага, не больше. В голове крутилось всё, что сказала Раиса: ветеринар, корм, мясо отварное, прививки во вторник, поводок к весне.
Она открыла свою дверь. Зашла. Поставила Кексика на пол. Села на табурет в прихожей - тот самый табурет, где сидела с Димой два дня назад. Кексик остался у её ноги, смотрел снизу. Антонина смотрела на него.
И не понимала, что чувствует.
Не было ни злости - злость прошла. Не было радости - какая радость в том, что её обманули. Не было решимости - какая решимость, она не знает, что ей делать с этим существом до весны и потом. Просто внутри было не пусто. Не так, как все эти два года.
Она опустила руку. Кексик ткнулся в ладонь носом.
Антонина сидела так минут пять, может больше. Потом встала, повесила пальто, прошла на кухню. Чайник был уже остывший. Она не стала греть. Открыла шкафчик, достала старую тарелку - детскую, эмалированную, синюю, с щербинкой по краю, - и налила в неё воды.
Поставила на пол.
Кексик подошёл, попил.
«Поводок к весне», - подумала Антонина.
И поняла, что не позвонит Диме.
Антонина девять лет ждала, чтобы сын сам пришёл и сказал одно слово - «прости». А он просто оставил щенка и снова сбежал. А у вас бывало так, что близкий человек молчал годами, а вы ждали и не делали первый шаг сами?
Продолжение истории: