Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 11
В следующее, растянувшееся в бесконечность мгновение тяжёлая металлическая дверь срывается с петель, словно была не из стали, а из картона, и уносится куда-то вбок, кувыркаясь в воздухе, как сорвавшийся с дерева листочек. Я остолбенело, не в силах пошевелиться, вижу, как она, переворачиваясь, летит по дуге и со страшным грохотом и лязгом вонзается краем в асфальт примерно в трёх метрах от меня.
Нервно, судорожно сглатываю вязкую слюну: если бы она хоть на градус отклонилась в мою сторону… Только бы мокрое место осталось. Я, шатаясь, встаю на ноги, но следом за первым хлопком происходит нечто гораздо более странное и зловещее: всё здание цеха содрогается, будто раненое живое существо. Внутри раздаётся глухой, утробный рокот, похожий на раскаты далёкого грома, и из распахнутого зияющего проёма начинают опрометью, один за другим выбегать перепуганные рабочие. Они на ходу, не сбавляя скорости, спешно расстёгивают сумки с «Самоспасателями» и ловко, отработанными движениями натягивают на лица резиновые противогазы, совершенно не обращая на меня никакого внимания.
Я стою, словно вкопанный, инстинктивно пытаясь нащупать дрожащими пальцами свою сумку, чтобы сделать то же самое. Попутно пытаюсь машинально поправить съехавшую набок жёсткую каску – нам каждому такую выдали перед экскурсией.
– Чего стоишь, пацан?! – исступлённо кричит какой-то чумазый рабочий, пробегая мимо меня. – Спасайся, беги! Сейчас рванёт по-настоящему! – и он уносится прочь, не оглядываясь.
Хлопаю глазами и никак не могу взять в толк: что именно рванёт? Ни огня, ни дыма пока не видно. Но в следующую секунду огромное здание цеха будто подпрыгивает на месте. Снова доносится глухой, подземный шум. Из распахнутого настежь дверного проёма с шипением и свистом вырывается мощный, клубящийся столб то ли дыма, то ли пара. Он стремительно, словно живой, движется прямо на меня – густой, плотный, с каким-то неестественным химическим оттенком, – и я успеваю только заметить его странный, пугающий цвет: ядовито-оранжевый, как пламя факелов, которые мы только что видели с крыши.
Ещё мгновение спустя я оказываюсь внутри удушающего облака. Стою, как в тумане, ощущая, как мне становится всё жарче и жарче, будто попал в раскалённую духовку, в которой мама печёт свои изумительно вкусные пироги, дышать с каждой секундой всё труднее, и я вроде бы уже успел достать из сумки «Самоспасатель», но никак не могу надеть его трясущимися руками...
Вдох, выдох. Ещё один судорожный вдох, ещё...
– Леночка, – это последнее, что успеваю произнести одними губами, прежде чем мир начинает меркнуть и я проваливаюсь в чёрную, звенящую пустоту.
***
Сознание возвращалось ко мне медленно, неохотно, словно я всплывал с огромной глубины, где вода тёмная, ледяная и бесконечно чужая. Сначала ко мне вернулся слух – я различил какой-то мерный, назойливый писк, ритмичный и монотонный. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Потом пришли запахи – резкие, больничные, ни с чем не путаемые: смесь спирта, хлорки, накрахмаленных простыней и ещё чего-то горьковатого, лекарственного.
Затем ощутил тяжесть на лице – что-то плотное, резиновое закрывало мне нос и рот, от этого «чего-то» отходила гофрированная трубка, убегающая куда-то в сторону, к стене. Хотел поднять руку, чтобы сдёрнуть эту штуку, но пальцы не слушались, налитые ватной слабостью. Наконец я разлепил веки – и яркий белый свет ударил в глаза, заставив зажмуриться снова.
– Костик! Костик, сыночек, ты меня слышишь? – голос мамы прозвучал откуда-то слева. Дрожащий, испуганный, срывающийся. Ни разу в жизни не слышал, чтобы она так говорила. Даже когда у меня была ангина с температурой под сорок или когда свалился с велосипеда и разбил колено до крови, даже тогда в её голосе не было этой пронзительной, животной ноты ужаса.
С трудом, преодолевая слабость, я снова открыл глаза и повернул голову на звук. Картинка расплывалась, двоилась, но постепенно сфокусировалась. Рядом с моей койкой, вцепившись побелевшими пальцами в больничный поручень, стояла мама. Лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени, всегда аккуратно уложенные волосы растрепались, словно она несколько часов безостановочно нервно поправляла их, не замечая.
Чуть позади возвышался папа – мрачный, молчаливый, со скрещенными на груди руками. Смотрел на меня пристально, не мигая, и в его взгляде читалось что-то такое, от чего стало не по себе. Не гнев, не упрёк – скорее глубоко запрятанный, тщательно сдерживаемый страх, который он не мог позволить себе выплеснуть наружу при жене.
– Мам... – попытался сказать я, но из-под маски вырвался лишь невнятный, сиплый хрип. Собственный голос показался чужим, каким-то сдавленным, будто горло забило песком.
– Молчи, молчи, не разговаривай, тебе пока нельзя напрягаться, доктор запретил! – быстро затараторила мама и тут же, наклонившись, принялась гладить меня по голове, по плечу, по руке – везде, куда могла дотянуться, словно пытаясь убедить саму себя, что я настоящий, живой и больше никуда не исчезну. – Мы так испугались, когда нам позвонили с завода... Господи, зачем я тебя отпустила на эту проклятую экскурсию!
– Ничего, мать, главное – жив, – негромко, но твёрдо произнёс папа и шагнул ближе. Он положил свою широкую, мозолистую ладонь поверх маминой, и я почувствовал их тепло – два взрослых, сильных человека, мои родители, которые сейчас выглядели так, будто сами побывали в аду. – Ты нас здорово напугал, Костик. Врач сказал – угарный газ. Если бы не твой «Самоспасатель» и не рабочие, которые быстро тебя вытащили из облака... В общем, легко отделался. Пара дней в больнице – и будешь как новенький.
Я попытался улыбнуться под маской, чтобы хоть как-то их приободрить, но не уверен, что мышцы лица меня послушались. Вместо этого медленно моргнул – дескать, понял, принял, всё хорошо.
Потом был врач – пожилой мужчина в белом халате, с усталым, всезнающим взглядом и седыми висками, – который осмотрел меня, послушал стетоскопом, посветил фонариком в глаза и что-то записал в карту. Он объяснил, что угарный газ коварен: не имеет ни цвета, ни запаха, но связывает гемоглобин в крови в двести раз быстрее кислорода, вызывая гипоксию, проще говоря – кислородное голодание тканей. Мне сказочно повезло, что концентрация была не смертельной, а время воздействия – коротким. «Ещё бы пара минут – и последствия могли бы быть необратимыми для мозга», – добавил он буднично и вышел, оставив родителей ещё более бледными, а меня – с холодком в груди от осознания того, как близко я подошёл к краю.
Следующие несколько часов пребывал в полузабытьи: то проваливался в тяжёлый, липкий сон без сновидений, то выныривал обратно в белый больничный свет. Капельница мерно капала, насыщая организм чем-то полезным, а я всё думал об одном и том же, прокручивая в голове последние секунды перед потерей сознания. Оранжевое облако. Удушье. Имя, сорвавшееся с губ. Не «мама», не «помогите», даже не «Господи» – а просто «Леночка». Интересно, она знает о том, что со мной случилось? Переживает ли? Или просто забыла уже?
К вечеру родителей деликатно выпроводила медсестра – сказала, что больному нужен покой и сон, а посещения завтра с утра. Мама ушла нехотя, то и дело оглядываясь в дверях, папа ободряюще подмигнул и показал большой палец. Я остался один в палате, если не считать соседа – пожилого мужчину за ширмой, который всю ночь тяжело, с присвистом дышал во сне.
А наутро, часов в десять, когда я, уже без маски, просто лежал, разглядывая трещину на потолке, дверь в палату несмело приоткрылась. Сначала в щель просунулась взлохмаченная голова Васьки Ковалёва – он был бледный, как простыня, на которой я лежал, и нервно кусал губы, явно не зная, куда девать руки. Увидев, что не сплю и смотрю на него, одноклассник охнул, дёрнулся всем телом и буквально ввалился внутрь, едва не споткнувшись о порог.
– Костик! Ну ты, блин, даёшь! – выпалил он с порога дрожащим, срывающимся фальцетом и тут же осёкся, виновато оглянувшись на дверь – не услышал ли кто из медперсонала его несдержанную речь. – Я как узнал, чуть сам не поседел! Весь класс на ушах стоит! Лариса Григорьевна плакала, директор срочно собрание проводил, даже Жаркова с лица спала – честное слово, не вру! Ты у нас теперь герой, все только о тебе и говорят!
– Ну да, герой, – просипел я, осторожно усмехаясь. – Героически надышался всякой гадости.
Васька плюхнулся на табуретку у койки и затараторил: рассказал, что после того, как меня увезли на «Скорой» с мигалками, экскурсию, разумеется, немедленно свернули. Весь класс погрузили обратно в автобус и отвезли в школу. Лариса Григорьевна, говорят, едва в обморок не упала – она же отвечала за учеников головой.
Заводское начальство провело внутреннее расследование: оказалось, в цеху произошёл выброс некоего вещества из-за разгерметизации какого-то клапана под давлением, и если бы не молниеносная реакция рабочих, трагедия могла быть гораздо масштабнее. Жаркова, выслушав доклад, немедленно приказала провести во всех классах внеплановый инструктаж по технике безопасности.
– Представляешь, даже первоклашек гоняли! – сообщил Васька с таким выражением лица, будто это было самым невероятным событием года. – Слушай, Костик, – вдруг резко сменил он тон, становясь серьёзным и сдавленным. Наклонился ближе и понизил голос: – Я должен тебе сказать... Когда я увидел, как тебя грузят на носилки – без сознания, всего бледного, с кислородной маской на лице, – в общем, я страшно испугался. И всё думал: а вдруг ты умрёшь, так и не простив меня за ту дурацкую историю с феромонами? Я бы себе этого никогда не простил, до конца жизни.
Он шмыгнул носом, и мне на мгновение показалось, что в уголках его глаз блеснула влага. Васька – плакса? Вот уж чего никогда не ожидал увидеть.
– Да ладно тебе, Васёк, – сказал я, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. – Я на тебя и не обижался уже. Забыли.
– Правда? – он поднял на меня глаза, всё ещё влажные.
– Честное комсомольское.
Васька выдохнул, улыбнулся своей привычной, чуть дурашливой улыбкой и тут же хлопнул меня по плечу – впрочем, тут же отдёрнул руку, испугавшись, что сделал больно. Но зря опасался. Я чувствовал себя хорошо. Рядом был друг, самый верный и преданный, несмотря на всё его шалопайство.
Мы ещё немного поболтали, и Васька, сославшись на то, что ему надо в школу – «Жаркова лично велела отчитаться о твоём состоянии!» – умчался. Я остался в палате, глядя на закрывшуюся дверь, и вдруг ощутил странную пустоту. Словно чего-то главного сегодня так и не случилось.
А потом, ближе к полудню, дверь открылась снова. Я повернул голову – и дыхание перехватило.
На пороге стояла Лена.
Она была одна, без вездесущей Мышки, без Денисенко и Баныкиной, без кого-либо ещё из шумной свиты. Просто Лена. В лёгком светлом платье в горошек, с густой русой косой, переброшенной через плечо, с чуть заметным румянцем на щеках. В одной руке она держала небольшой бумажный пакет, из которого выглядывали три ярко-оранжевых апельсина – настоящая экзотика, которую не так-то просто достать в наших магазинах. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать.
– Здравствуй, Костик, – сказала она негромко, и её мягкий, немного взволнованный голос заполнил всю палату. – Можно к тебе?
Я открыл рот, но из горла не вырвалось ни звука. Только кивнул, чувствуя себя полным идиотом. Лена подошла, поставила пакет с апельсинами на тумбочку и села на тот самый табурет, где только что находился Васька. Она сидела прямо, чуть скованно, сложив руки на коленях, и внимательно смотрела на меня своими большими, ясными глазами – в них читалось странное выражение, какого никогда раньше не видел. Не жалость, не любопытство, а что-то гораздо более глубокое и тёплое.
– Мы все так за тебя испугались, – произнесла она тихо. – Я когда увидела, как ты упал там, возле цеха, меня саму чуть «Скорая» не забрала. Прости, что не пришла вчера – нас никого не пускали.
– Ничего, – выдавил я, чувствуя, что краснею, как варёный рак. Собственный голос казался хриплым, чужим и до отвращения глупым. – Со мной уже всё хорошо. Почти.
– Я тебе апельсины принесла, – она кивнула на пакет и чуть улыбнулась. – Говорят, в них витамины. Для восстановления сил. Ты ешь, пожалуйста.
– Обязательно, – я млел и таял, глядя на неё, и отвечал совершенно невпопад, словно мой язык жил отдельной от мозга жизнью. – Я апельсины люблю. Очень. Они оранжевые. И ты красивая. То есть... платье красивое. У тебя.
Лена вдруг прыснула в ладошку – тихо, необидно. И от этого смеха в больничной палате стало светлее, чем от всех ламп дневного света вместе взятых.
– Ты забавный, Костик, – сказала она и вдруг, слегка покраснев, добавила: – Знаешь, я ведь слышала, что ты сказал. Там, перед тем как потерять сознание. Мне Васька рассказал... он сам слышал от рабочих, которые тебя вытаскивали. Ты произнёс моё имя.
Мне показалось, что я сейчас провалюсь сквозь больничную койку, пол и даже землю – прямо на другую сторону планеты. Судорожно пытался придумать, что ответить – соврать, отшутиться, притвориться, что ничего такого не помню, – но под её взглядом, ласковым и чуть ожидающим, не смог.
– Это правда, – глухо сказал я, глядя куда-то в сторону, в стену. – Я… в общем, ты для меня... уже давно... не просто одноклассница.
В палате стало очень тихо. Прошла секунда. Две. Три. Целая вечность.
– Я знаю, – тихо ответила Лена.
Я резко повернул голову и уставился на неё, не веря ушам.
– Давно знаю, – повторила она и улыбнулась – той самой, лучистой улыбкой, от которой у меня сладко щемило сердце. – Думаешь, девочки ничего не замечают? Я просто ждала, когда ты сам решишься сказать. Только не думала, что это будет так... драматично.
Она вдруг протянула руку и коснулась моей ладони, лежащей поверх больничного одеяла. Нежные пальцы, чуть прохладные от волнения. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение, не разрушить хрупкое волшебство.
– Поправляйся скорее, Костик, – сказала она, и в её голосе мне почудилось что-то новое, обещающее. – А когда выйдешь из больницы... может быть, сходим вместе в кино? Я слышала, «Белый Бим Чёрное ухо» – очень хороший фильм. И я как раз его не смотрела.
Я молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок счастья. Лена улыбнулась ещё раз, легко пожала мои пальцы и поднялась.
– Мне пора, домашку нужно делать. Но я ещё зайду. Обязательно.
Лена ушла, а я остался в палате, глядя на три ярко-оранжевых апельсина на тумбочке, и глупо, широко улыбался, даже не замечая, что всё ещё прижимаю к груди собственную ладонь – ту самую, которой только что касалась она.