«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 36
Анна прожила у Прасковьи Ивановны уже две недели. За это время она привыкла к новому месту – к тихому дому, к скрипу половиц под каждым шагом, к запаху хлеба из печи, к старым нотам, которые Прасковья Ивановна перебирала по вечерам шуршащими пальцами, и звукам из пианино. Васильчикова играла спокойные, лирические произведения, и в такие моменты на душе наступало умиротворение. Особенно это любил рыжий кот Васька: он прыгал Анне на колени и принимался урчать, едва не заглушая музыкальный инструмент.
Гостья и хозяйка почти не разговаривали о прошлом. Прасковья Ивановна не расспрашивала, Анна не рассказывала. Так было легче обеим, словно они заключили молчаливый договор: ты не трогаешь мою боль, я не прикасаюсь к твоей. По утрам девушка помогала по хозяйству, – так повелось с первого дня её пребывания в доме – бывшая горничная не хотела быть обузой. Потому носила воду из колодца в двух ведрах на коромысле, колола лучину, подметала двор, чистила снег от крыльца и до калитки.
Прасковья Ивановна молча наблюдала за тем, как старается Анна, и улыбалась. У нее было ощущение, что эта милая добрая девушка живёт у нее очень давно. Делали они всё сообща, без лишних слов, и как-то довольно быстро сложилось, что принялись понимать друг друга с полуслова, с полувзгляда.
Вечерами женщины сидели за чаем в гостиной, освещаемой тремя свечами на чугунном подсвечнике. Порой Прасковья Ивановна, когда ей того хотелось, не только играла на пианино старинные романсы, но принималась себе подпевать. Голод у нее был негромкий, приятный. Анна слушала, глядя то на пламя свечей, то в окно, раскрашенное морозными узорами – зима в этом году в нижегородские края пришла ранняя. В эти минуты девушка чувствовала себя почти свободной – забывала, что её ищут, что где-то за лесами и полями Лев Константинович отправляет лихих людей на её поиски, что каждый стук в дверь может оказаться последним. Забывала и дышала полной грудью впервые за много времени.
В конце ноября наступил большой православный праздник из числа двунадесятых – Введение во храм Пресвятой Богородицы. Прасковья Ивановна вместе с Анной ещё отправились в близлежащую церковь, отстояли утреннюю литургию, а затем, пребывая в прекрасном расположении духа, отправились на ближайшую ярмарку.
Город гудел, как огромный потревоженный улей. Со всех сторон съезжались купцы в жилетках с золотыми цепочками, мещане в картузах, дворяне – те в экипажах, с лакеями. На площади выкатили карусели с деревянными лошадьми, поставили балаганы, где кукольники показывали Петрушку, а силачи гнули подковы. Торговцы расхваливали свои товары на все голоса: от калачей и пряников до персидских ковров и английского ситца. Было шумно, людно, весело – так, что воздух, казалось, звенел от смеха, разговоров и бряцанья монет, которые полноводной рекой перетекали из одних карманов в другие.
Прасковья Ивановна пришла на ярмарку не случайно. Ей нужна была новая шаль (старая совсем протёрлась на сгибах, штопать её стало бесполезно), а ещё соль, немного чаю да баранок, мелких, с маком, какие она любила с детства. А ещё рыбу, куриные яички, муку, – Васильчикова по случаю праздника задумала испечь пирожки.
– Дарья, – позвала она Анну рано утром, когда только встала, и впервые назвав постоялицу новым именем вслух, и оно прозвучало непривычно, как чужая одежда. – Сегодня Введение во храм Пресвятой Богородицы. Я собираюсь пойти в церковь, а оттуда на ярмарку. Поможешь мне? Одной не управиться – тяжело нести корзинку со снедью, а в мои годы уже не та сила, что прежде. И пожилая я уже, чтобы так далеко ходить одной, – на улице подморозило ночью, скользко.
Анна колебалась. Выйти на улицу, в толпу – рискованно. Вдруг кто-то узнает? Вдруг те страшные люди Льва Константиновича ещё не уехали? Вдруг кто-то из соседей или прохожих видел её в Покровском? Сердце ёкнуло и забилось часто, тонко, как испуганная птаха.
– Не бойся, – сказала Прасковья Ивановна, заметив сомнения девушки, и положила тёплую ладонь на Аннино запястье. – Мы живём очень далеко от того места, где ты жила прежде. Я не знаю, конечно, где именно, только батюшка твой сказывал, что сюда добирались около часа. Выходит, на другом краю Нижнего. Так что не волнуйся.
Анна подошла к зеркалу в овальной резной раме из берёзы. Тёмное платье, простой платок, волосы коротко острижены – прежнюю Анну, с длинной косой и в барском платье, какой видели её прежде все в Покровском, узнать было трудно, почти невозможно. Она решилась, а чтобы совсем уж не бояться, помолилась перед образами, испросив у Богородицы спасти и сохранить.
Пока они шли от церкви к ярмарке, которая шумела в двух кварталах, на площади, гул нарастал с каждым шагом, как рокот морского прибоя. Анна шла рядом с Прасковьей Ивановной, несла плетёную корзину, оглядывалась по сторонам с опаской, но никого не узнавала. Вокруг были чужие лица и голоса, незнакомая жизнь, в которой она была никем. И это чувство – быть никем – она вдруг ощутила как странное освобождение. Она чувствовала себя одной из многих – незаметной, растворённой в толпе, как ложка воды в ведре, и это чувство было странным, почти сладким, пугающим и желанным одновременно.
Пока Прасковья Ивановна выбирала шаль у торговца – долго мяла ткань, торговалась, вздыхала, разводила руками, – Анна отошла в сторону, к лотку с тульскими пряниками, и кто-то тронул её за плечо осторожно, кончиками пальцев.
– Простите, сударыня, – раздался вежливый, хорошо поставленный голос, с лёгкой столичной картавостью, которую привычнее было называть французским грассированием.
Девушка обомлела от страха и обернулась. Перед ней стоял молодой человек лет двадцати пяти – в дорогом зимнем пальто с меховым воротником, с цилиндром на голове и тростью из чёрного дерева в руке. Лицо его было открытым, с правильными чертами, тёмные глаза смотрели внимательно, но без той тяжелой, собственнической поволоки, к которой Анна привыкла в Покровском. Это был взгляд человека, который видит в тебе равного – или, по крайней мере, хочет казаться таким.
– Вы что-то потеряли, – сказал он и протянул ей кружевной платок – тот самый, что Прасковья Ивановна дала ей на выход, и который выпал из кармана, когда она тянулась за пряником.
– Благодарю вас, сударь, – ответила Анна, принимая платок, и пальцы её слегка дрожали от холода и от неожиданности. – Вы очень добры.
Она хотела отвернуться и уйти, как учила её осторожность, но молодой человек не отставал. Он сделал шаг следом, но без настойчивости, скорее из вежливого любопытства.
– Позвольте представиться, – сказал он с лёгким поклоном, чуть приподняв шляпу. – Алексей Николаевич Ветлугин. А вы, сударыня, как прикажете вас величать? И заранее прошу прощения, что приходится знакомиться в таких условиях. Разумеется, я вам не представлен, и вы имеете полное право меня игнорировать. Потому… Une fois encore, je vous demande humblement pardon, mademoiselle.
– Дарья, – тихо сказала Анна, не поднимая глаз. – Меня зовут Дарья Иванова.
– Весьма польщён вашим ответом. Вы живете в Нижнем Новгороде? – спросил он, заглядывая ей в лицо с таким выражением, будто читал интересную книгу.
– Нет, я… приезжая. Из Вологодской губернии. Приехала навестить родственницу. А… вы?
Они разговорились – сначала о пустяках: о погоде, о ярмарочной толчее, о том, что пряники здесь не хуже московских. Оказалось, что Алексей Николаевич приехал в Нижний из Петербурга через Москву по делам – он служил в министерстве императорского двора, был небогат, но получил хорошее образование. Он расспрашивал её о жизни, о городе, о книге, которую она держала в руках – Прасковья Ивановна, пока ходили по ярмарке, купила французский роман в русском переводе, про любовь и долг.
– Вы читаете? – удивился он искренне, и в голосе его прозвучало даже что-то вроде восхищения.
– Я училась, – сказала Анна чуть твёрже, чем хотела. – Моя матушка выписывала гувернантку из заграницы. Немку. Та была строгая, но справедливая, я с ней занималась с детства и до достижения совершеннолетия. Потому да, мне очень нравится читать.
Алексей Николаевич смотрел на девушку с искренним интересом. Она говорила не так, как другие мещанки или дворовые, – её речь была чистой, слова точными, взгляд осмысленным, даже острым. Он не мог знать, что перед ним беглая крепостная, которую разыскивает князь Барятинский, что каждое слово может стоить ей свободы, а то и жизни. Он видел только красивую молодую девушку, которая с каждой минутой всё глубже растворялась в его горячем сердце.
Они проговорили почти полчаса. Прасковья Ивановна, закончив покупки, подошла к ним и строго, по-хозяйски посмотрела на Анну поверх очков.
– Дарья, кто этот молодой человек?
– Разрешите вам представить, Прасковья Ивановна: титулярный советник министерства императорского двора Алексей Николаевич Ветлугин, мы с ним познакомились… вот буквально только что, – сказала Анна и представила хозяйку дома, в котором поселилась.
– Весьма рад знакомству, госпожа Васильчикова, – поклонился молодой чиновник, с почтением взяв протянутую руку Прасковьи Ивановны и приложившись к ней губами.
– Мне тоже, Алексей Николаевич. Но увы, засим спешу сообщить, что нам с Дарьей пора возвращаться домой. Дела семейные, знаете ли. Тем более праздник сегодня, я собиралась испечь пирог.
– До свидания, Дарья, – сказал Алексей Николаевич, кланяясь. – И вам, Прасковья Ивановна. Я здесь пробуду до середины декабря. Надеюсь, мы ещё увидимся.
Анна ничего не ответила. Она лишь кивнула и отвернулась, влекомая за собой Васильчиковой.
Они вернулись домой, и когда стали разбирать покупки, Прасковья Ивановна остановилась, выпрямилась и посмотрела на Анну долгим, испытующим взглядом.
– Знаешь, Аннушка, я очень рада, что ты пользуешься интересом у симпатичных молодых людей. Этот Ветлугин выглядит достойным юношей. Хорошо одет, приятные манеры. Но всё-таки я прошу тебя впредь бы осторожнее, – сказала Прасковья Ивановна, и голос её вдруг стал мягче, почти материнским. – Такие господа хороши на первый взгляд. Ласково и внимательно смотрят, говорят красивые умные слова. А потом…
– Я ничего ему не сказала о себе, – ответила Анна, и в её голосе прозвучала виноватая нотка.
– Мой тебе совет, Аннушка, – вздохнула Прасковья Ивановна. – Молчи и дальше. Любая близость с незнакомыми людьми – это большой риск. Слово лишнее, взгляд долгий – и всё, разоблачение. Помни об этом. Ради твоего же отца помни. Ведь если с тобой что случится, он в стороне не останется и пострадает, может, даже ещё сильнее.
Анна кивнула, но в душе у неё что-то шевельнулось – что-то тёплое, почти забытое, как память о сне, который видела в детстве. Она впервые за долгое время чувствовала себя не вещью, не беглой крепостной, отмеченной печатью чужой собственности, а человеком – женщиной, с которой разговаривают как с равной, в чьи глаза смотрят не как в пустоту. Это было опасно. И оттого ещё слаще.
На следующий день Анна пошла в лавку за хлебом. День был ветреный, серый, низкие облака ползли над крышами. На прилавке, у стены заметила объявление – крупные буквы, казённая печать с двуглавым орлом. Она подошла ближе и похолодела. Там было написано:
«Разыскивается бѣглая крѣпостная дѣвка Анна, дочь крестьянина Михайлы Львова, изъ вотчины его сіятельства князя Барятинскаго. Примѣты оной: росту средняго, волосы русіе, глаза тёмные, лицо бѣлое, особыхъ примѣтъ не имѣетъ. Кто оную Анну сыщетъ либо достовѣрно вѣдаетъ, гдѣ она нынѣ укрывается, да явится съ симъ извѣстіемъ къ управляющему имениемъ, Терентію Степанычу, въ село Покровское. За достовѣрное свѣдѣніе обѣщано вознагражденіе въ сто (100) рублей серебромъ».
Анна стояла, не в силах отвести глаз от жирных чёрных строк. Всё – и короткая стрижка, и тёмный платок, и чужое имя Дарья – всё было зря. Они искали её. Не остановятся. Князь Барятинский не из тех, кто прощает потерю вещи, пусть даже эта вещь – живая душа.