«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 35
Михайло Львов приехал на другой день, когда уже стемнело, и в доме Захаровых зажгли свечи. Иван услышал стук копыт, выглянул в окно, узнал седока и вышел навстречу.
– Здравствуй, Михайло, – сказал он, пожимая ему руку. – Заходи. Анна здесь, жива и здорова.
Львов вошёл в избу, снял шапку, перекрестился на образ. Его дочь стояла у печи, бледная, с тёмными кругами под глазами, в том самом тёмном платье, которое дала ей Аксинья. Увидев отца, она бросилась к нему, обняла, заплакала – не стесняясь, не вытирая слёз.
– Эх ты, милая моя, горемычная, – сказал Михайло, гладя её по голове и прижимая к себе. – Жива, слава Богу. Собирайся, уедем сейчас же. Ни минуты больше здесь оставаться нельзя.
– Куда же мы теперь, батюшка? – спросила Анна, отстраняясь и вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
– Есть один человек. У него ты будешь в полной безопасности, – ответил Михайло, не вдаваясь в подробности. Он решил даже Захаровым не раскрывать, к кому едут. Не потому, что не доверял, а лишь ради их же спокойствия. – Там тебя никто из людей князя Барятинского ни жизнь не найдёт.
Анна кивнула.
Михайло повернулся к Захаровым, низко поклонился в пояс.
– Спасибо тебе, Иван, и тебе, Аксиньюшка, – сказал он, и голос его дрогнул. – Век не забуду вашей доброты. Если что понадобится – дайте знать, ни в чём не откажу. Чем смогу – помогу.
– Не за что, – ответил Иван. – Дай Бог, чтобы дорога ваша была легка, и у вас всё наконец-то сладилось.
Анна собрала свой узелок – тот самый, маленький, что захватила с собой, – перекрестилась на образ, низко поклонилась Аксинье и Ивану.
– Прощайте, – сказала она. – Спасибо вам. Господь воздаст за вашу доброту.
– Ступайте с Богом, – ответила Аксинья, вытирая слёзы краем платка. – И не поминайте лихом. Авось, свидимся ещё.
– Свидимся, – сказал Михайло, уже открывая дверь. – Обязательно. Дай вам Бог здоровья и счастья.
Они вышли на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, только редкие звёзды мерцали сквозь рваные облака, да где-то вдалеке лаяла собака. Михайло помог Анне сесть в сани, укутал тулупом, подоткнул со всех сторон, чтобы не продувало. Сам уселся рядом, взял вожжи.
– Трогай, – сказал он негромко и щёлкнул языком.
Лошадь, чуя твёрдую руку, пошла шагом. Сани скрипели по насту, полозья пели тонко и жалобно. Снег летел из-под копыт, оседая белой пылью на спине, на тулупе, на лице. Анна оглянулась. Дом с мезонином уже скрылся за поворотом.
– Батюшка, – спросила она, кутаясь в тулуп. – А с ними ничего не случится? С Иваном и Аксиньей?
– Не должно, – ответил Михайло, не оборачиваясь. – Они люди тихие. Им Лев Константинович ничего не сделает. Они же мещане всё-таки. К тому же, если сами не расскажут, то никто больше, кроме меня и Петра Алексеевича, и не знает о том, что ты у них останавливалась.
– А если узнает?
– Тогда… – Михайло помолчал, собираясь с мыслями. – Тогда Пётр Алексеевич поможет. Он их в Симбирск отправит, к своей родне. Не бросит. Они давно дружны, с юных лет.
Долго ехали молча. Анна смотрела на звёзды, которые изредка проглядывали сквозь тучи, и думала о том, что Лев Константинович не остановится. Он будет искать, пока не найдёт или пока его самого не схватят какие-то другие, более сильные и злые обстоятельства, так что о беглой крестьянке позабудет навсегда. Но до той поры… Она знала его упрямство, гордость, барскую привычку всегда получать желаемое.
– Батюшка, – сказала Анна, когда одна улица сменилась другой. – А что потом? Куда мы едем на самом деле?
– Потом, – ответил Михайло, подбирая вожжи и чуть придерживая лошадь на повороте, – переждём самую горячую пору. Месяц, два – сколько понадобится. А там – в Петербург или на юг, в Одессу, например. Там Лев Константинович не достанет, там другие порядки, там можно затеряться среди тысяч людей, – Львов замолчал и щёлкнул кнутом. Сани покатились быстрее.
Сани бежали по обледенелой улице, ветер свистел в ушах. Спустя какое-то время Михайло свернул в тихий переулок и остановился у небольшого одноэтажного дома с зелёными ставнями. Анна открыла глаза. Она задремала под мерный скрип полозьев и теперь смотрела на незнакомые улицы, на редкие фонари, на заснеженные крыши.
– Приехали, дочка, – сказал Михайло. – Тут и будешь жить.
Он помог ей вылезти из саней, взял узелок и постучал. Дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти – высокая, худая, с добрыми серыми глазами. Лицо её было немного бледным и чуть морщинистым, волосы с проседью, пальцы длинные, музыкальные – видно, привычные к клавишам или струнам.
– Проходите, гости дорогие, – сказала она глуховатым, но спокойным голосом, отступая от порога вглубь дома. – Я вас ждала. Меня зовут Прасковья Ивановна Васильчикова.
Анна вошла, переступив через невысокий деревянный порог. В сенях было чисто, прохладно, пахло хлебом и сушёными травами – мята, зверобой, что-то ещё горьковатое и сладкое одновременно, как позднее лето. Гости разделись, прошли дальше и оказались в просторной комнате. В углу у печи дремал пушистый рыжий кот. Услышав, что кто-то зашёл, он тут же поднялся, раскрыл зелёные глаза, потянулся и с интересом потрусил к Анне. Обнюхал её ноги, а потом сразу принялся об них тереться.
– За свою признал. Надо же, какой. Обычно чужих людей не привечает, – широко улыбнулась Прасковья Ивановна.
Михайло с Анной вскоре уже сидели за столом, на котором пыхтел ярко начищенный медный самовар. Львов неспешно, прихлебывая чай из блюдца, рассказал их маленькую, но полную печальных событий семейную историю, начав с того, как почти двадцать лет тому назад в имении Покровское у него с любимой женщиной родилась их единственная дочь Анна. Прасковья Ивановна слушала, не задавая вопросов, изредка ахала или охала, – было видно, что близко к сердцу принимает рассказ Михайлы.
Когда он закончил, она посмотрела на часы-ходики и предложила ему остаться.
– Покорнейше прошу меня простить, Прасковья Ивановна, – ответил Львов. – Но никак не могу. Дела. Пожалуйста, присмотрите за моей дочкой. Она хорошая, добрая и чистая душа, – и, как это уже было у Захаровых, положил на стол купюру. – Это вам за труды.
В отличие от Ивана с Аксиньей, Васильчикова отказываться не стала. Молча взяла ассигнацию и убрала в комод. После этого Львов засобирался. Хозяйка дома проводила его вместе с Анной, пожелали доброго пути. Он постоял в сенях, переминаясь с ноги на ногу, потом посмотрел на дочь долгим любящим взглядом, обнял, прижал к груди.
– Я скоро вернусь, милая моя, – сказал, и голос его дрогнул на последнем слове. – А ты держись, дочка. День, два, неделю. А там, глядишь, и утихнет гроза, пройдёт стороной.
– Буду очень стараться, батюшка, и молиться за тебя, – ответила Анна, и в её тихом голосе была такая твёрдость, что Михайло на миг поверил – всё обойдётся.
Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с глухим стуком, и щеколда легла на место. Вскоре сани скрипнули, лошадь фыркнула, и все последующие звуки быстро растаяли в стылой темноте.
– Пойдём, Аннушка, всё будет хорошо, – ласково сказала Васильчикова, возвращаясь в дом. – Иди за мной. Вот здесь ты будешь жить, – сказала, показывая на маленькую комнатку, где стояла железная кровать, застеленная лоскутным одеялом, и шаткий столик с глиняным кувшином. – Не бойся, здесь тебя никто не тронет. Место глухое, люди здешние не любопытные. Я живу далеко от Кремля, это там народ бойкий, глазастый да любопытный.
Прасковья Ивановна оказалась дальней родственницей Петра Алексеевича по материнской линии – такой дальней, что сама она уже путалась в коленах. В молодости она, девушка из обедневшего дворянского рода, чьи родители умерли вскоре после того, как их единственная дочь получила образование, была вынуждена пойти работать. Стала учительницей музыки – давала уроки фортепиано в богатых домах, потом вышла замуж за мелкого чиновника, с которым они прожили долгую и почти счастливую, если бы не отсутствие ребятишек, жизнь. Причина заключалась в самой Прасковьи Ивановне: в детстве она, бегая по зимней реке, провалилась под лёд и сильно застудилась. Но супруг, даже когда понял, что наследников у них не будет, не оставил любимую женщину. Так они и прожили вместе, пока надворный советник Артемий Филиппович Васильчиков не отдал Богу душу.
Теперь Прасковья Ивановна жила на половину его пенсии. Денег хватало только на самое необходимое. Вдова подумала было сдавать комнату постояльцам, – студентам, например, или мещанам, которые пока не обзавелись в Нижнем Новгороде своим жилищем, но увы. Потенциальные квартиранты до её тихого переулка, летом заросшего лебедой и крапивой, а зимой засыпанного снегом, не добирались.
Жила Васильчикова скромно, но достойно, никому не жаловалась и ни о чём не просила, даже когда наступали особенно пустые месяцы. По вечерам перебирала старые ноты – жёлтые, с потёками воска, – играла на расстроенном пианино в гостиной, извлекая из дребезжащих клавиш жалобные, но удивительно чистые аккорды, и вздыхала о прошлом без горечи, а скорее с ласковой печалью.
Петра Алексеевича она знала с детства – ещё белобрысым мальчишкой помнила, – и относилась к нему как к родному племяннику. Когда он попросил её приютить девушку «со сложной судьбой и крестьянского происхождения, но воспитанную, как барышня», Васильчикова согласилась, не задавая лишних вопросов. Тогда обошлось без подробностей, и лишь со слов Михайлы Прасковья Ивановна узнала, как всё обстояло: смерть старого князя, который так и не решился публично заявить о даровании Анне вольной, вступление в наследство его жестокого сына, побег…
Вдова вдруг ясно поняла: Львов решился на отчаянный поступок, чтобы спасти ребёнка. Для нее, бездетной, не испытавшей счастья материнства, эти опасения были несмотря ни на что ясны и понятны: если бы у Прасковьи Ивановны была дочь, ради неё она бы сотворила что угодно, лишь бы вытащить из пропасти и сделать счастливой.
Когда Михайло уехал, и после того, как она показала Анне дом, вдова испытала чувство зависти. Ах, как бы ей хотелось, чтобы это милое создание с прекрасными добрыми глазами называло её своей матушкой! Но увы. Жизнь прошла мимо, не даровал Господь познать, что такое материнство. Это была одна из причин, отчего Васильчикова, когда Пётр Алексеевич посвятил её в беды крепостной девушки, согласилась её приютить у себя.
Другая же заключалась в том, что Прасковья Ивановна была давно и твёрдо убеждена: крепостное право давно пора отменить. И очень жаль, что государь Николай Первый ничего не делает с этим. То есть вроде бы она слышала от кого-то: император согласен, это – страшный пережиток прошлого, вся просвещённая Европа давно уже забыла, каково это, когда один человек владеет другим, но увы…
Государь слишком боится, что отмена крепостного права приведёт к бунтам и прочим беспорядкам, а он этого опасался более прочего на свете – помнил о восстании декабристов и знал, что такое русский бунт, бессмысленный и беспощадный. И как много крови может пролиться, если отыщутся те, кто направит мужиков в сторону не созидания, а разрушения. Да и сама Васильчикова видела такое: однажды супруг взял её с собой в поездку по губернии. Он ехал с инспекцией, она составила ему компанию.
В одной деревне увидели, что бывает, когда живущий в Петербурге барин доводит крестьян до страшной нищеты. Мужики, вооружившись вилами и кольями, убили управляющего имением и его ближайших слуг, которые ходили по дворам и сдирали оброк в три шкуры, не гнушаясь ничем. Барский дом сожгли дотла и по окрестным лесам разбежались. Пришлось из Нижнего Новгорода направлять роту солдат, чтобы те усмирили бунтовщиков. Чета Васильчиковых прибыла, когда всё было кончено. Их глазам предстало страшное зрелище.
После такого Прасковья Ивановна пришла к мнению: рабство в России пора как можно скорее искоренить. Потому и приняла предложение Петра Алексеевича, узнав об Анне.