Мысль о том, чтобы забрать старый дом обратно, пришла к Варваре неожиданно, как удар током, короткий и болезненный, когда она в очередной раз перебирала травы и вдруг осознала, что чертополох, который отец оставил ей на полке шкафа, почти на исходе. А чертополох, собранный на тех полях, где они ходили вместе, был самым сильным, самым надёжным, самым «зубастым», как любил говорить Яшка. От этой мысли что‑то сжалось внутри, будто сама память о тех днях, о руках отца, о запахе сухой травы и земли вдруг потянула её назад, в прошлое, которое она так старательно пыталась оставить позади.
— Яш, — сказала Варвара, откладывая последний пучок и чувствуя, как внутри, где‑то под рёбрами, заворочалось то самое, колючее, что не давало ей покоя с той самой поездки. В груди защемило от тоски, вины. — А что, если забрать дом обратно?
— Ты про тот, который продала Андрею? — Кот лежал на котле, блаженно вытянувшись во всю свою серую, облезлую длину, и лениво перебирал лапами, будто пересчитывал невидимых мышей. Но в его позе, в едва заметном напряжении ушей Варвара уловила настороженность, он понимал, о чём речь, и знал, какие тени прячутся за этим вопросом. — А он тебе зачем? Ты сама говорила — там память зубастая, липкая, не отчиститься. А теперь вдруг захотелось обратно?
— Там травы, — ответила Варвара, глядя в окно на курятник, где тихо копошились куры, и на лес, который темнел за огородом. — И папины вещи. Я тогда, когда уезжала, всё хотела забрать, но руки не дошли, слишком больно было. А теперь… — она замолчала, подбирая слово, — я там не до конца всё забрала.
— Чего не добрала? — Кот приоткрыл один глаз, и в его жёлтом, чуть сонном взгляде мелькнуло что‑то похожее на понимание.
— Ответы, — Варвара повернулась к нему, чувствуя, как пуговица в кармане дрогнула, будто услышала. — Откуда Марфа знает отца? Почему Тамара Васильевна меня сразу приметила, как только я въехала в Сосновку? И, главное, что ей от меня нужно?
Яшка задумался, почёсывая лапой за ухом с видом старого, умудрённого жизнью профессора, которому задали слишком сложный вопрос на ночь глядя. В комнате повисла тишина, только тиканье старых часов да далёкий крик птицы за окном.
— Это ты у отца спрашивай, — сказал он наконец, — а он в пуговице. Ты же сама говорила, что она — память, связь, что он через неё с тобой говорит.
— Пуговица молчит, — Варвара вздохнула, вытащила деревянный кружок из кармана, положила на ладонь. Та была холодной, как нож, который она нашла в огороде. Холод её казался живым, будто сам предмет впитал в себя что‑то тёмное. — С того раза, как тень приходила, — она ледяная. Даже когда я её грею в руке, не теплеет.
— Значит, надо будить, — Кот спрыгнул, подошёл, понюхал пуговицу и чихнул. — Может, дом поможет. Вернёшься и она оживёт. Дом — это память, залитая в бетон. Или в брёвна.
Варвара кивнула, но вспомнила: дом был не её, она продала его риэлтору Андрею Бессонову, тому самому, ухоженному и скользкому, который потом просил её почистить квартиру самоубийцы и не доплатил обещанного. По слухам, Бессонов так и не смог перепродать старую избу, слишком далеко от цивилизации, слишком много вложений, слишком мало желающих.
– Никому не нужна избушка в глуши, — усмехались соседи. Но Варвара вдруг поняла, что это её шанс.
— А деньги‑то он мне не все заплатил, — вспомнила она, чувствуя, как внутри закипает глухое, праведное возмущение. — За квартиру ту, с самоубийцей, обещал пятьдесят, дал двадцать. И проценты не отдал, и бонус, о котором говорил, а квартира-то продана!
— Так потребуй! — Яшка выпустил когти и сверкнул глазами.
— Потребую, — Варвара убрала пуговицу в карман и посмотрела на лес, за которым, через поля и перелески, стоял её старый дом. В воображении она уже видела его: покосившиеся ставни, скрипучее крыльцо, запах старых досок и трав, которые сушатся на чердаке. — Не деньгами — домом.
Кот прищурился, его усы дрогнули, и он произнёс с той особенной, кошачьей интонацией, в которой смешались уважение и лёгкое опасение:
— Жестокая баба. Мне нравится.
*****
Андрей Бессонов появился на следующий день, когда Варвара только собралась звонить ему сама, без звонка, без предупреждения, без той наглаженной, деловой улыбки, с которой он обычно являлся к клиентам. Он просто возник у калитки, будто вырос из земли, бледный, с трясущимися руками, в своём дорогом, из тонкого сукна пальто, на котором красовалось пятно неизвестного происхождения, похожее на кофе или на засохшую кровь. Воздух вокруг него будто сгустился, стал тяжелее, пропитался страхом, Варвара почувствовала это ещё до того, как он заговорил.
— Варвара, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной телеги, — вы… вы не могли бы…
Варвара молча посторонилась, пропуская его в дом. Она заметила, как он переступил порог, не уверенно, как раньше, а будто преодолевая невидимую преграду. Его шаги были неровными, прерывистыми, словно пол под ним мог в любой момент разверзнуться.
— Заходите, Андрей, — Варвара посторонилась. — Чаю?
— Нет, я… — он зашёл, шатаясь, как пьяный, сел на стул, схватился за голову обеими руками и замер, тяжело дыша. В его позе было что‑то обречённое, будто он уже знал: обратного пути нет. — В той квартире я кое-что видел… И теперь мне нет покоя…
Варвара поставила перед ним кружку с чаем, хотя он и отказался, машинально, просто чтобы занять руки. Пальцы чуть дрогнули, когда она заметила, как его взгляд мечется по комнате, будто ищет выход или прячется от чего‑то невидимого.
— А вы её продали? — тихо спросила она.
— Да! — он вскинул голову, и Варвара увидела его глаза, красные, опухшие, с мелкими лопнувшими сосудами на белках. В них читался не просто страх, а первобытный ужас, который не скрыть никакими масками. — И покупатель… он вернул её на следующий день. Сказал, что по ночам кто‑то ходит, что дверь открывается сама, что в зеркале отражается не его лицо. Я сам пошёл проверить, — риэлтор всхлипнул, галантный парень, в итальянском пальто, с золотым брелоком на ключах, и вдруг слёзы, крупные, солёные, капающие на лакированные ботинки. — Я увидел лицо. Без глаз. Оно смотрело на меня. Из того самого зеркала, треснутого, которое вы велели выбросить, но мы не выбросили.
Яшка, сидевший на подоконнике и до этого делавший вид, что дремлет, спрыгнул вниз, бесшумно подошёл к Андрею, принюхался к его ботинкам, к его пальто, к его трясущимся рукам. Воздух наполнился едва уловимым запахом страха, острым, металлическим, почти осязаемым.
— Страхом пахнет, — сказал он громко, не скрываясь, не шепча. — А ещё трусостью.
Риэлтор опустил голову, уставился на кота широко открытыми, мутными глазами. В них мелькнуло что‑то вроде узнавания, будто он вдруг понял, что мир куда шире, чем ему казалось.
— Что?
— Я говорю, в зеркале тебе показалось, — кот зевнул, демонстративно облизнулся и почесал за ухом, но его жёлтые глаза не отрывались от лица Андрея. — А если не показалось — сам виноват. Бабу обманул, денег не доплатил, квартиру не дочистил, зеркало не выбросил. Теперь расплачивайся.
— Кот… кот говорит… — Андрей побелел ещё сильнее, чем был, и Варвара испугалась, что у него сейчас случится сердечный приступ. Его пальцы судорожно сжали край стола, костяшки побелели.
— Говорит, — подтвердила Варвара, садясь напротив и чувствуя, как пуговица в кармане чуть теплеет, будто её позабавил этот спектакль. В этом тепле было что‑то насмешливое, словно сама сила, дремавшая в ней, наблюдала за происходящим с холодным интересом. — Это Яшка. Он у меня умный. И он прав: вы мне должны. За ту квартиру, не доплатили тридцать тысяч. И бонус обещали, а нет его. И за дом мой старый, кстати, тоже ущемили, когда оценивали.
— Но там же документы… — пробормотал Андрей, хватаясь за портфель, но Варвара уже встала, подошла к шкафу, достала папку с бумагами. Её движения были спокойными, уверенными, она знала, что сейчас всё изменится.
— Документы можно переделать, — сказала она, глядя на него сверху вниз. В её голосе не было злобы, только холодная, непреклонная решимость. — Я хочу свой дом обратно. Бесплатно. В счёт долга.
— Это… это грабёж! — возмутился он, но в голосе его не было ни силы, ни той деловой хватки, которая когда‑то, наверное, помогала ему обманывать людей и впаривать им не особо хорошие объекты. Слова прозвучали жалко, по-детски.
— Это расплата, — сказал Яшка, запрыгивая на стол и садясь прямо перед носом у риэлтора, сверкая жёлтыми глазами. — Человек ты или где? По‑хорошему давай, а то я сейчас спички в твоём пальто зажгу. У меня, знаешь, лапы не для того, чтобы молоко пить.
Риэлтор заверещал тонко, противно, как перепуганный ребёнок. Вскочил, опрокинув стул, выхватил из портфеля бумаги, дрожащими руками вытряхнул их на стол, швырнул в сторону Варвары, и, не глядя, не прощаясь, бросился к выходу.
— Забирай! Всё забирай! — прокричал он, спотыкаясь о порог. — Только убери кота!
— Я Яшка! — гаркнул кот, делая шаг вперёд, но Андрей уже выбежал, запнувшись о ступеньку, и был таков. Только пыль столбом да затихающий топот шагов по дорожке.
Варвара подошла к окну, посмотрела вслед убегающему мужчине. Он бежал, не разбирая дороги, будто за ним гналось что‑то невидимое, что‑то, что она слишком хорошо знала.
Она подняла бумаги. Договор купли‑продажи, акт приёма‑передачи, доверенность на право собственности. И, самое главное, из ниоткуда взявшееся заявление о расторжении сделки, уже подписанное, с печатью, с датой вчерашнего дня. Пальцы слегка дрогнули от волнения.
— Молодец, — сказала она Яшке, разбирая документы и чувствуя, как внутри, где‑то глубоко, поднимается облегчение. Будто камень, который она носила годами, наконец‑то упал. — Испугал человека до у.с.р.а.ч.к.и.
— Он и сам был готов, — кот потёрся о её ногу, и его шерсть, серая и облезлая, показалась Варваре самым тёплым, что есть в этом мире. — Просто толчок нужен был. Чтоб совесть проснулась. А то спала, видно, лет десять. — Он помолчал, глядя на дверь, за которой скрылся риэлтор. — Едем забирать дом?
— Едем, — Варвара спрятала бумаги в папку и потянулась к телефону. — Позовём Дениса, он у нас на машине.
*****
Денис согласился сразу, даже не спросив зачем, просто сказал:
— Хорошо, через час буду, — и через час был у калитки, с заправленным «уазиком», с термосом горячего чая и улыбкой, от которой у Варвары теплело в груди, даже когда пуговица молчала. В этой улыбке было что‑то неизменное, как восход солнца, как запах полыни на ветру, что‑то, что напоминало: мир не всегда враждебен, в нём есть люди, на которых можно опереться.
Он усадил Варвару с котом на заднее сиденье (Яшка наотрез отказался ехать на переднем, потому что «там сквозит»), и они покатили по знакомой дороге, всё дальше от Сосновки, ближе к лесам и полям, где прошло её детство, где каждый поворот, каждая берёза, каждый столб напоминали об отце. Деревья мелькали за окном, их тени скользили по земле, словно протягивали к ней руки, звали вернуться, вспомнить.
— Ты уверена? — спросил Денис, когда деревня показалась из‑за поворота.
Варвара вглядывалась в знакомые силуэты домов, и сердце сжималось от странного чувства.
— Не знаю, — честно ответила Варвара, чувствуя, как внутри нарастает волнение, похожее на трепет перед чем‑то неизбежным. — Но надо.
Дом стоял на том же месте, но не разрушенный, не покосившийся, не с просевшей крышей и выбитыми окнами, а как будто и не было запустения. Крыша была целой, не потёкшей, не провалившейся посередине, а ровной, покрытой новым, блестящим железом, которого раньше не было. Крыльцо не покосилось, доски были свежими, крашенными тёмно‑коричневой краской. Дверь висела на петлях, не на одной, на двух, и не скрипела, когда Варвара толкнула её.
— Вот это чудеса, — выдохнула она, отступая на шаг и чувствуя, как земля уходит из‑под ног. — Он же был в таком состоянии, что страшно было смотреть. Крыша текла, окна были заколочены, забор повалился. Что здесь произошло?
Она коснулась стены.
— Может, отец постарался? — предположил Денис, оглядываясь по сторонам с тем выражением, с которым люди смотрят на чудо, не зная, верить ли собственным глазам.
— Или пуговица, — Варвара потрогала холодный деревянный кружок в кармане. Та не грелась, но вибрация, малюсенькая, едва уловимая, как пульс у спящего, была.
Они вошли. Внутри было чисто, тепло, пахло травами и печью, тем особым, уютным запахом, который бывает только в домах, где живут. На столе стояла кружка, та самая, глиняная, с отколотым краем, из которой отец пил чай. На полках стояли банки, подписанные отцовским корявым, но чётким почерком: «Зверобой», «Пустырник», «Чертополох».
— Это невозможно, — прошептал Денис, прикасаясь к банке с крапивой, которая, по идее, должна была рассыпаться в труху.
— Это магия, — ответил Яшка, спрыгивая на пол и обнюхивая половицы. — Магия наследства. Дом признал хозяйку. И привёл себя в порядок. — Он чихнул, добавил: — Или кто‑то другой привёл. Но без твоего ведома.
Варвара прошла по комнатам, касаясь рукой стен, косяков, подоконников. Всё стояло на своих местах, будто она не уезжала, будто не было обрядов и теней, будто время застыло здесь, чтобы дождаться её возвращения. Даже половицы не скрипели там, где раньше скрипели. Но в этом совершенстве, в этой безупречности было что‑то тревожное, неестественное.
— Что‑то здесь не так, — сказала она, останавливаясь посреди комнаты отца. — Слишком хорошо. Слишком правильно. Так не бывает.
— Бывает, — ответил Яшка, усаживаясь на пороге и глядя на неё своими жёлтыми глазами. — Когда та, кого ждали, возвращается.
*****
На чердак они полезли втроём, Варвара первой, Денис за ней, и Яшка, который орал, что лестница старая и скрипит, что «в любой момент может обломаться и тогда нам всем конец», но всё равно пополз, потому что не мог пропустить такое. Ступени стонали под ногами, будто предупреждали: не лезь, не трогай, оставь прошлое в покое.
Пахло пылью и старым деревом, которое дышит, пахло сушёными яблоками, которые кто‑то разложил на газете в углу, свежими, нарезанными дольками, хотя ни Варвара, ни Денис их не привозили. Воздух здесь был гуще, тяжелее, будто пропитан воспоминаниями.
В углу чердака стоял сундук, обитый железом, с коваными углами и массивным замком, который, однако, не был заперт. Варвара открыла крышку, она поддалась с лёгкостью, будто кто‑то смазывал петли каждый день.
Внутри лежали вещи отца: старый, выцветший тулуп, в котором он ходил в лес по грибы; стопка тетрадей в клеёнчатых обложках, исписанных его почерком; несколько книг по травничеству, с выцветшими от времени корешками; и на самом дне, под слоем пыли и паутины, альбом.
Кожаная обложка, потрёпанная, с потёртостями на углах, когда‑то тёмно‑коричневая, а теперь выцветшая до серого. Варвара взяла его в руки, и пуговица в кармане дрогнула. Этот толчок был коротким, но ощутимым, как будто что‑то внутри неё пробудилось, откликнулось на зов прошлого.
— Там, — сказал Денис, открывая альбом и листая страницы, — смотри. Фотографии, старые, чёрно‑белые и цветные, ещё советские, уже девяностых.
— Я знаю, — Варвара смотрела через его плечо, узнавая себя маленькую, с бантами и косичками, стоящую рядом с отцом на крыльце; узнавая бабушку, которую помнила смутно, ещё по детским впечатлениям; узнавая деда, который умер за год до её рождения.
Каждый снимок был окном в прошлое: вот она смеётся, вот отец держит её на руках, вот бабушка что‑то шепчет ей на ухо. Воспоминания накатывали волнами, тёплые и горькие одновременно.
— А это кто? — Денис показал на фотографию в середине альбома: отец стоял рядом с каким‑то мужчиной, оба в брезентовых плащах, с удочками в руках, у реки.
— Дядя Витя, сосед, — ответила Варвара. — Мы с ним потом не ладили, он дом продал и уехал.
Листая дальше, она вспоминала, улыбалась, иногда останавливалась подольше, вглядываясь в лица, которые время превратило в память.
И вдруг — последняя страница.
Фотография была вставлена в пластиковый кармашек отдельно, будто кто‑то специально вложил её туда позже, не вклеивая, не подписывая, будто хотел, чтобы она нашлась, но не сразу.
Женщина и мужчина.
Она молодая, в светлом, вышитом платье и платочке, завязанном узлом под подбородком, с пустыми, стеклянными глазами, которые смотрели в камеру, но не видели её. Улыбалась, но улыбка не доходила до глаз, оставалась на губах, как маска, как чужая, приклеенная вещь.
Он высокий, худой, с пронзительным, почти бешеным взглядом, одетый в тёмный, старомодный пиджак, из‑под которого выглядывала простая, домотканая рубаха. Красивый, но какой‑то неживой, будто его нарисовали, а не сфотографировали.
Тамара Васильевна.
И мужчина, которого Варвара никогда не видела, но лицо которого показалось ей смутно знакомым, но не из памяти, а из чего‑то другого, из снов, из теней, из тех мест, где обитают те, кто не совсем люди.
На обороте, отцовским почерком, чётким, ровным, не тем корявым, которым подписаны банки, а другим, каллиграфическим, было выведено: «Наши друзья, 1989 год».
— Этого не может быть, — сказала Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится ледяной, как в ту ночь, когда на краю кровати сидела тень. — Она живёт в Сосновке! Как она могла быть знакома с отцом?
— А ты думаешь про вашу деревню никто не слыхивал? — спросил Яшка, принюхиваясь к фотографии, которую Варвара держала в руках. —Да, Варь. Она — сосновская. Сосновка — её место силы. Или проклятия. Но она имеет право из Сосновки выезжать! Мир слишком тесен, поверь мне.
Он чихнул, отступил на шаг.
— Фу-у… от этого снимка смертью пахнет. Как от только что вырытой могилы. Будто человек на нём умер давно, а снимок остался, и тоже стареет, но не так, как положено, а как-то неправильно.
— Но он же не мёртв? — спросил Денис, глядя то на фотографию, то на Варвару, то на кота.
— Мм-м-м-м, нет, — кот чихнул ещё раз. — Или никогда не был живым. Трудно сказать. Сосновка — место странное. Граница тонкая. Похоже, тот мужик — не человек. Или не только человек.
Варвара всматривалась в лицо незнакомца, в его пустые, но цепкие глаза, в его тонкие, бескровные губы, в его лицо.
— Кто он? — спросила она, и голос её дрогнул, потому что ответа не было, но было чувство, что ответ страшнее любого молчания.
Ответа не было.
— И главное, — тихо добавила она, пряча фотографию в карман, рядом с пуговицей, и чувствуя, как холод от снимка смешивается с холодом от деревяшки, — откуда у моего отца взялась дружба с Тамарой?
Яшка сел, обмотал хвостом лапы и посмотрел на Варвару долгим, серьёзным взглядом.
— Варь, я начинаю думать, что твой переезд в Сосновку был не случайным. И Тамара тебя ждала. И дом этот… он тоже знал, что ты вернёшься. И отец твой знал, что ты здесь окажешься.
— А что — я игрушка в чьей-то игре? — Варвара чувствовала, как внутри поднимается злость, глухая, тёмная, на отца, который ушёл слишком рано и не всё рассказал, на Тамару, которая плетёт свои сети, на себя, которая так долго ничего не замечала.
— Не игрушка, — кот мотнул головой. — Фигура. Пешка, может. Но пешка, которая скоро станет ферзём. — Он поднял голову, и его жёлтые глаза блеснули в полумраке чердака. — Раз ты ферзь — бой не за горами.
Варвара убрала фотографию в карман, рядом с пуговицей, и почувствовала, как та стала чуть-чуть теплее. Будто фотография её разбудила.
— Поехали домой, — сказала она, закрывая сундук и поднимаясь. — В Сосновку. У меня теперь два дома. И куча вопросов к Тамаре Васильевне.
— Прямо сейчас? — спросил Денис, спускаясь с чердака первым, чтобы подстраховать её.
— Нет. Сначала разберём альбом, позвоним Марфе, посмотрим, что ещё есть в доме. А потом поговорим, — Варвара посмотрела в маленькое, запылённое чердачное окно, за которым темнел лес, а за лесом — Сосновка. — Но осторожно. Очень осторожно.
Яшка вздохнул — тяжело, по-стариковски, и произнёс:
— Когда это мы были осторожными… — Он спустился по лестнице, аккуратно, переступая с лапы на лапу. — Давай, Денис, вези нас обратно. У меня уже нервы не железные.
«Кто же вы такие?» — подумала Варвара, спускаясь с лестницы и чувствуя, как пуговица постепенно оттаивает, становится сначала прохладной, потом тёплой, потом живой.
Сосновка ждала.
Ссылка для поддержки штанов автора)