Утро выдалось хмурым, небо затянули свинцовые тучи, будто предвещая беду. И беда не заставила себя ждать: случилось то, что Яшка называл катастрофой государственного масштаба: в доме кончилась колбаса.
Пустая миска на полу, сиротливо стоявшая посреди кухни, казалась не просто посудой, а мрачным символом глубочайшей несправедливости мироздания. Кот обходил её с таким видом, будто она лично оскорбила всех его предков до десятого колена. Он уселся на пороге, выразительно глядя на Варвару. В его жёлтых глазах читалось немое требование, постепенно перерастающее в ультиматум: «Или колбаса, или я ухожу в монастырь».
— Я не могу есть гречку с овощами, — заявил он, и голос его звучал так трагично, будто его только что приговорили к пожизненной каторге в виде вегетарианской диеты. — У меня лапы отсохнут. От недоедания и душевных терзаний.
— У тебя лапы никогда не сохнут, потому что ты их не используешь, — ответила Варвара, завязывая шнурки на старых, потёртых кроссовках. Краем глаза она заметила, как кот демонстративно перевёл взгляд на свои когти, тщательно проверяя, все ли на месте, и удовлетворённо вздохнул. — И вообще, ты должен мышей ловить. Это твоя прямая обязанность.
— Мыши — это фастфуд, — презрительно фыркнул кот и отвернулся, всем видом показывая, насколько ниже его достоинства подобные предложения. — А колбаса — это изысканная кухня. Не путай гастрономические категории, я тебя умоляю. У меня утончённый вкус.
Варвара вздохнула особенным вздохом, который означал «спорить бесполезно, проще сделать». В нём смешались усталость, смирение и едва заметная улыбка. Она взяла сумку, и Яшка, как по команде, ловко запрыгнул на плечо: привычный маршрут, привычный вес, привычный наглый голос над ухом.
*****
В магазине пахло свежим хлебом, дешёвым стиральным порошком и чем‑то кисло‑сладким из отдела кондитерских изделий, словно сама атмосфера пыталась соблазнить и отвлечь от главной цели. Света уже выкладывала батоны на витрину, напевая себе под нос незамысловатую мелодию. Варвара взяла корзинку и медленно двинулась вдоль стеллажей, перебрасываясь с Яшкой короткими, почти телеграфными фразами, так говорят люди, которые прожили друг с другом много лет и понимают с полуслова.
— Колбасу какую? Варёную или копчёную? — тихо спросила Варвара, склонившись к полке с мясными изделиями.
— Копчёную, — кот наклонился к самому уху. — И побольше. И ещё сыру, если совесть есть. С плесенью, для аристократичности.
— Совести нет, — Варвара свернула в молочный ряд, подальше от прилавка с мясом, чтобы не дразнить кота. — Сыр дорого. Да и плесень — это просто грибок, а не аристократизм.
— Тогда колбасы две, — вынес он окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт, гордо задрав нос. — И не спорь. Это стратегический запас.
Со стороны это выглядело ровно так, как и должно было выглядеть: молодая женщина в потрёпанной куртке ходит по магазину и вслух совещается с серым котом, который сидит у неё на плече, нервно дёргая хвостом. Варвара кивает, уточняет, спорит, кот смотрит свысока и иногда опускает голову к её уху.
Света, привыкшая за это лето к чудесам, только улыбалась, поглядывая на них с добродушным любопытством. А вот пожилая покупательница с авоськой, в которой бренчали три банки тушёнки, покосилась на Варвару с таким выражением, будто увидела пришельца с другой планеты. Она перекрестилась мелко, часто и тихо спросила у продавщицы, понизив голос до шёпота:
— Это она с собой разговаривает?
— С котом советуется, — доверительно, почти гордо шепнула Света, потому что сама Варвара Лесникова, знахарка, и её кот — это уже местная достопримечательность, почти легенда. — У них тут свои порядки.
— Коты не говорят, — отрезала старушка, поджав губы, и добавила с той непоколебимой уверенностью, которая свойственна людям, не сомневающимся в своей правоте: — Это бес в неё вселился. Надо батюшку позвать, пока не поздно.
Варвара услышала, уши у неё были чуткие, как у лесного зверя, но только усмехнулась, и в этой усмешке смешались ирония и усталость. Мнение соседей давно перестало её волновать. Пусть думают что хотят. Это была не самая странная вещь в её жизни. В конце концов, в её кармане лежала пуговица, которая иногда грелась и пульсировала, словно живое сердце, а по ночам к ней в спальню могла заявиться тень, чтобы просто посмотреть, молча, неотрывно, будто оценивая, достойна ли она чего‑то большего.
— Бес, — пробормотал Яшка, когда они вышли из магазина, неся в зубах, с разрешения Варвары, маленький кусочек копчёной колбасы, который она отломила прямо у кассы. — Она сама бес. Я вон святой водой раз в месяц обрызгиваюсь. Для профилактики.
— Ты просто мокнуть боишься.
— И это тоже, — согласился кот, жуя на ходу и довольно щурясь, словно кот из сказки про Чеширского кота. — Вода — это стихия хаоса. А я — существо упорядоченное.
Они свернули за угол, в тень старых тополей, чьи ветви шелестели, перешёптывались о чём‑то своём, древнем и таинственном. И тут из‑за мусорных баков выскочила овчарка. Крупная, лохматая, с чёрной спиной и рыжими подпалинами, без поводка и без намордника. Её глаза блестели, а дыхание вырывалось с паром, будто сама природа решила испытать их на прочность.
Варвара не испугалась, собака не рычала, не скалилась, просто стояла и смотрела, наклонив голову набок, словно пыталась что‑то понять. Но Яшка подскочил как ужаленный, будто вместо овчарки перед ним возникла сама смерть во плоти, с косой и зловещей улыбкой.
— А‑а‑а‑а! — заорал он так громко и пронзительно, что старухи на лавочке у соседнего дома вздрогнули и начали креститься, бормоча молитвы. Он рванул по улице, задрав хвост трубой и оставляя за собой шлейф из шерсти и проклятий: — Спасайся! Великий хаос наступает!
Овчарка, заинтересованная таким необычным объектом, весело потрусила следом, помахивая куцым хвостом, словно это была увлекательная игра. Варвара, схватив пакеты, побежала за ними, причитая вполголоса, потому что бежать и кричать одновременно было тяжело:
— Яшка, это просто собака! Собака, д.у.р.а.к! Она тебя не тронет! У неё даже ошейник есть!
— Я не д.у.р.а.к, я эстет! — донеслось из кустов, куда кот свернул, чтобы сократить путь, ловко перепрыгивая через ветки. — А она немытая! И пахнет странно! Возможно, она пришелец!
Петляя между гаражами и палисадниками, кот влетел в свою калитку, просочился под крыльцо, в щель, куда даже мышь с трудом пролезала, и затих, как партизан в засаде, затаив дыхание и прислушиваясь к каждому шороху.
Овчарка постояла, понюхала воздух, лениво гавкнула разок и ушла искать других приключений, туда, где пахло котлетами и где бегали глупые, доступные кошки, не обременённые высокими гастрономическими запросами.
Варвара, запыхавшаяся, красная, с пакетами, из которых вываливался батон, села на ступеньки крыльца и отдышалась, переводя дух.
— Выходи, он ушёл, — тихо сказала она, глядя на щель под крыльцом.
— Не выйду, — донеслось из‑под досок глухо, с ноткой обиды, которая бывает только у тех, кто считает себя жертвой несправедливости и мирового заговора. — Она могла быть бешеной. У неё глаза бешеные. И слюна пузырилась. Я видел!
— Она была не бешеной, — терпеливо объяснила Варвара, уже зная, что кота не переубедить, но всё равно пытаясь. — Она виляла хвостом. Это признаки дружелюбия, а не апокалипсиса.
— Я не разбираюсь. Я кот, а не ветеринар. У меня профиль — колбаса, а не собаки. И вообще, стресс надо компенсировать.
Вылез Яшка минут через десять, когда убедился, что двор чист, а опасность миновала. Он был нахохленный, шерсть стояла дыбом, а хвост напоминал метлу. Варвара улыбнулась, глядя на нахохленного кота. В его облике сейчас было что‑то донельзя трогательное, словно маленький рыцарь, только что переживший битву с драконом и чудом спасшийся.
— Ну что, герой, — мягко сказала она, протягивая ему ещё один кусок колбасы, — теперь мир снова безопасен?
Яшка взял колбасу, всё ещё настороженно поводя ушами. Он окинул двор внимательным взглядом, не прячется ли где‑нибудь коварный враг? И только тогда подошёл к Варваре. Уселся напротив, гордо выпрямив спину, но хвост по‑прежнему подрагивал: последствия стресса давали о себе знать.
— Это был неравный бой, — важно произнёс кот. — Я проявил чудеса тактики: стратегическое отступление — залог будущей победы.
— Конечно, — Варвара не смогла сдержать смешок. — Гениальный манёвр.
Она поднялась, отряхнула джинсы и огляделась. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, позолотив верхушки тополей. Воздух наполнился запахом влажной земли после недавнего дождя и едва уловимым ароматом астр из соседского сада.
— Пойдём домой, стратег, — сказала Варвара, поднимая пакеты. — Надо разложить продукты, пока колбаса не растаяла от твоих страстных взглядов.
— Она не растает, она копчёная, — наставительно заметил Яшка, ловко запрыгивая ей на плечо. — И вообще, стратегическое планирование требует подкрепления. Может, ещё кусочек? Для ясности мысли?
— Хватит с тебя, — Варвара шутливо щёлкнула его по носу. — Иначе ты станешь похож на колбасу, а не на кота.
Кот обиженно фыркнул, но возражать не стал, колбаса в желудке действовала умиротворяюще. Они медленно пошли в дом. Мир действительно был восстановлен. По крайней мере, до следующей угрозы, будь то пустая миска, подозрительная тень или новая встреча с дворовой собакой. Но сейчас, в этот тихий день, всё было хорошо.
*****
Павла привела сестра, женщина лет сорока, с нервным лицом и синими кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и долгие метания по врачам, очереди в поликлиниках, отчаянные звонки знакомым и поиски хоть кого‑то, кто «точно поможет». Сама она заходить не стала, только довела брата до калитки, прошептала Варваре:
— Я заплачу, только помогите, — и исчезла за поворотом, оставив мужчину одного. В её поспешном бегстве было что‑то от страха, будто она боялась, что, задержись она ещё на минуту, сама окажется втянута в эту историю.
Павел был худ и бледен, но не от нехватки солнца, а той, болезненной, восковой, какая появляется у людей, которые слишком долго живут в страхе, каждый день ожидая, что вот‑вот случится что‑то непоправимое. Его лицо было замотано плотной чёрной тканью, несколько слоёв, так что даже глаз не было видно. Он двигался медленно, осторожно, нащупывая дорогу ногой, как слепой, хотя Варвара сразу поняла: зрение у него есть, просто он боится того, что увидит, если снимет повязку. В каждом его движении читалась усталость, та, что накапливается годами, когда ты постоянно начеку, когда каждый шорох заставляет сердце сжиматься в предчувствии беды.
— Проходите, Павел, — сказала Варвара, беря его под локоть и ведя в дом. Её голос звучал мягко. — Я вас проведу. Осторожно — порог.
Он сел на стул у окна, и вцепился в подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В этом жесте было столько отчаяния и одновременно надежды, что у Варвары защемило сердце. Яшка, уже немного успокоившийся после утренней травмы, молча забрался на шкаф, оттуда, с высоты, было лучше видно, что творится в комнате, и в случае чего, скомандовать. Кот сидел неподвижно, только уши его чуть подрагивали, улавливая малейшие изменения в атмосфере.
— Рассказывайте, — попросила Варвара, садясь напротив и чувствуя, как пуговица в кармане джинсов начинает пульсировать. Этот ритм успокаивал, напоминал, что она не одна, что есть силы, которые помогут разобраться в этой истории.
— Они всегда рядом, — заговорил Павел глухо, будто через вату, и его голос был таким же плоским, как его закрытое тканью лицо. — Я их вижу с детства. Сначала редко, потом чаще. Но два года назад — особенно. После того, как я долго смотрел в зеркало. Просто стоял и смотрел, думал, что так можно увидеть будущее. Д.у.р.а.к был.
Он замолчал, сглотнул, и Варвара увидела, как дёрнулся кадык. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов да едва слышным дыханием Павла. Воздух словно сгустился, стал плотнее, будто тени, о которых он говорил, уже были здесь, притаились в углах, прислушиваются, ждут.
— Я думал, пройдёт. Не прошло. Повязка спасает, не вижу их, когда она на мне. Но есть проблема: я чувствую, что они здесь. Дышат. Иногда плачут. И когда я сплю — они приходят, даже если глаза закрыты.
— Когда вы их видите то что делаете? — Варвара старалась говорить спокойно, но внутри всё сжималось от тревоги. Она знала, что такие истории редко бывают просто фантазиями.
— Закрываю глаза, — ответил он, и в этом ответе была такая тоска, такая безысходность, что Варвара на секунду отвела взгляд. — Хватаю повязку. А они всё равно перед внутренним взором. Стоят и смотрят. Как будто ждут чего‑то.
Варвара задумалась, машинально поглаживая пуговицу в кармане. Та пульсировала ровно, без рывков. Она поняла: это не порча, не подклад, не прилипала из леса. Это сдвиг восприятия, что‑то вроде трещины в том месте, где человек встречается с миром. Отец говорил ей о таких случаях, но редко, потому что они были сложными и не поддавались стандартным обрядам. В них не помогали ни заговоры, ни обереги, требовалось что‑то другое, более тонкое.
— Яшка, — позвала она негромко.
— Слышу, — кот спрыгнул со шкафа, бесшумно приземлился на пол и подошёл к Павлу, понюхал воздух рядом с его головой, плечами, руками. Его усы чуть подрагивали, а глаза сузились, словно он видел то, что скрыто от человеческих глаз. — Он прав. За ним хвост из теней. Но они не злые, они… потерянные. Как привязались к нему в том зеркальном переходе, так и висят. Не вредят, но и не отстают.
— Что делать? — Варвара посмотрела на кота, ища поддержки.
— Не изгонять, — кот сел на пол, обмотал хвостом лапы и посмотрел на Варвару жёлтыми, немигающими глазами. — Учить его смещать фокус. Он сам может. Я чую в нём стержень. Просто никто не научил.
Варвара кивнула. Она встала, подошла к шкатулке, внутри лежали стеклянные шарики, которые отец использовал для «отвлечения», техники, которой он в совершенстве владел, но редко показывал, потому что требовала от пациента не пассивной веры, а активной работы, готовности взять ответственность за своё состояние.
— Павел, снимите повязку, — сказала она, возвращаясь к стулу и садясь напротив.
— Я не могу… — голос его сорвался, и Варвара увидела, как задрожали его пальцы, сжимающие подлокотники. В этом «не могу» было столько страха, что он почти осязаемо заполнил комнату.
— Можете, — она сказала это твёрдо, без напора, но с той интонацией, от которой не хочется спорить, с той уверенностью, которую можно обрести, только пройдя через собственные испытания. — Я рядом. И кот, — она кивнула на Яшку, — тоже. Если кто‑то из теней подойдёт ближе, чем надо, мы его прогоним. Но они не придут. Они боятся того, кто умеет на них не смотреть.
Павел медленно, с паузами, будто каждое движение давалось через боль, размотал чёрную ткань. Руки его дрожали, пальцы путались в лентах. Глаза его были закрыты, даже без повязки он не решался открыть их, будто за ними скрывалось что‑то настолько страшное, что одно лишь видение могло сломить его окончательно.
Варвара взяла его руки, холодные, сухие, с длинными пальцами музыканта или хирурга, и вложила в каждую ладонь по стеклянному шарику. Шарики были гладкими, прохладными, с едва заметной тяжестью внутри, пустота, которая ощущалась как якорь, за который можно ухватиться в бурю.
— Не открывая глаз, почувствуйте, что у вас в руках.
— Шарики, — сказал он после паузы. Его голос звучал неуверенно, но в нём уже прорезалась нотка любопытства. — Гладкие. Холодные.
— Теперь представьте, что ваше внимание — это свет, — Варвара говорила медленно, размеренно, как когда‑то говорил отец, объясняя сложные вещи так, что они становились простыми. — Он идёт из груди. Вы можете направить его куда угодно. Прямо сейчас направьте в правую руку. Почувствуйте, как шар стал тяжелее, теплее.
Павел сосредоточился так сильно, что Варвара услышала, как скрипнули его зубы. Шар в правой ладони чуть нагрелся от тепла ладони, от того, что внимание действительно собралось там, создало маленький островок реальности в море хаоса.
— Теперь в левую, — велела она.
Он переключил внимание, медленнее, чем с правой, но сделал. И вдруг, будто что‑то щёлкнуло у него в голове, он открыл глаза.
Серые, глубокие, с красными прожилками от недосыпа и постоянного страха. Он смотрел прямо перед собой, на Варвару, на её спокойное лицо, на кота, который сидел на полу и делал вид, что умывается, и не отводил взгляда. В его глазах читалось изумление, будто он впервые увидел мир таким, какой он есть.
— Я… я их не вижу, — сказал он изумлённо, и в его голосе прорезалась нотка, которой не было раньше: надежда. Чистая, светлая, почти детская. — Потому что я смотрю в руки?
— Потому что вы научились управлять точкой сборки, — объяснила Варвара, осторожно забирая шарики и возвращая их в шкатулку. — Тени там, где пустое внимание. Если вы чем‑то заняты, если ваше сознание не болтается без дела, вы их просто не замечаете. Это не изгнание, это переключение. Самый сильный заговор — это занятый ум.
— Но они вернутся, когда я перестану тренироваться… — в его голосе снова зазвучала тревога.
— Вы научитесь переключаться быстро, — Варвара встала, подошла к столу, — налила в кружку тёплого мятного чая и протянула ему. — Это как мышца. Её можно накачать. Тренируйте.
Павел взял кружку дрожащими руками, сделал глоток и замер, прислушиваясь к себе. Его плечи чуть опустились, напряжение, сковывавшее тело, начало понемногу отпускать. Он огляделся, спокойно, без страха, будто по-настоящему увидел комнату: старый дубовый стол с трещиной вдоль столешницы, занавески в мелкий цветочек, потёртый коврик у входа. Тени, если и были, теперь не бросались в глаза, не кричали о своём присутствии, они словно отошли в сторону, став частью обычного фона.
— Получается, — прошептал он, и в его голосе звучало изумление, почти благоговение. — Я их почти не чувствую. Как будто они отдалились.
Варвара улыбнулась, мягко, без торжества, просто радуясь чужому облегчению. Она села напротив, подпёрла подбородок рукой и внимательно посмотрела на Павла. В его глазах уже не было отчаянной пустоты, там появилась искра, проблеск надежды, который так редко удаётся зажечь в людях, слишком долго живших в страхе.
— Именно так, — подтвердила она. — Они не исчезли, но теперь вы хозяин положения. Вы решаете, куда направить своё внимание. А значит, решаете, что будет иметь над вами власть.
Павел сделал ещё один глоток чая, поставил кружку на стол и вдруг рассмеялся, тихо, неуверенно, но искренне.
— Два года я прятался за этой тряпкой, — он достал из кармана свёрнутую повязку и покрутил её в руках. — Боялся открыть глаза, боялся уснуть, боялся остаться один. А решение было… вот такое. Просто научиться смотреть туда, куда хочешь.
— И не оставлять сознание пустым, — добавила Варвара. — Тени любят пустоту. Заполняйте её чем угодно: мыслями, ощущениями, делами. Даже если это будет счёт до ста или перебирание пуговиц. Главное, чтобы внимание было занято.
Яшка важно прошествовал к столу. Он запрыгнул на стул рядом с Павлом, обнюхал край его рукава и изрёк:
— Видишь? Всё просто. А ты панику наводил. Я, между прочим, чуть не заработал нервный тик, глядя, как ты трясёшься.
Павел вздрогнул от неожиданности, но вместо испуга на его лице появилось что‑то вроде удивлённого восхищения.
— Он… правда говорит?
— О, ещё как, — Варвара подмигнула коту. — И чаще всего правду, хоть и в грубой форме.
— Это потому что я честный, — фыркнул Яшка и, решив, что его миссия выполнена, отправился к миске, проверить, не появилось ли там чего‑нибудь вкусненького.
Павел провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки страха, и глубоко вздохнул.
— Спасибо, — сказал он просто, но в этом слове было столько благодарности, что Варвара почувствовала, как теплеет на душе. — Я не знал, что можно вот так… без заклинаний, без ритуалов. Просто взять и научиться.
— Иногда самое сложное — это поверить, что ты можешь, — ответила она. — Остальное — дело техники.
Он поднялся, осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли это новое ощущение свободы, если он сделает резкое движение. Подошёл к окну, посмотрел на улицу: на деревья, на небо, на соседский забор с покосившейся калиткой, и улыбнулся. Впервые за долгое время он видел мир не сквозь призму страха, а просто видел таким, какой он есть.
— Я пойду, — сказал Павел, оборачиваясь. — Сестра ждёт. Надо ей сказать, что… что всё наладилось.
— Передавайте ей привет, — Варвара проводила его до двери. — И помните: если станет трудно, возвращайтесь. Мы с Яшкой всегда поможем.
— Обязательно, — он кивнул, на мгновение задержал взгляд на Варваре, словно запоминая её лицо, и вышел.
За калиткой его уже ждала сестра. Увидев, что брат идёт без повязки, она замерла, не веря своим глазам. Потом бросилась к нему, схватила за руки, всматриваясь в лицо.
— Паша… ты…
— Да, — он улыбнулся, и на этот раз улыбка получилась настоящей, живой. — Всё хорошо.
Они пошли по улице, о чём‑то тихо разговаривая, и Варвара смотрела им вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Где‑то рядом раздалось довольное мурлыканье: Яшка, устроившись на подоконнике, нежился в последних лучах заходящего солнца.
— Неплохо сработано, — прокомментировал кот, приоткрыв один глаз. — Хотя, конечно, я сделал большую часть работы.
— Конечно, — Варвара рассмеялась и потрепала его за ухо. — Ты у нас главный специалист по теням и нервам.
Пуговица в кармане чуть потеплела, словно одобряя. За окном догорал закат, окрашивая облака в розовые и золотые тона. В доме пахло мятой и неуловимо домашним, спокойствием, которое приходит после того, как кому‑то помог вернуть мир в порядок.
Варвара подошла к шкатулке, аккуратно убрала стеклянные шарики, закрыла крышку и провела пальцами по резному узору. Где‑то далеко, за гранью обычного зрения, тени всё ещё скользили по углам, но сегодня они были безобидны. Сегодня они никому не мешали.
— Пойду заварю ещё чаю, — сказала она вслух, скорее себе, чем коту. — И, может, достану тот пирог, что мама Дениса прислала. Заслужили.
— Наконец‑то разумные слова, — Яшка потянулся и спрыгнул на пол. — А то одни разговоры да теории. Пора переходить к практике — гастрономической.
Варвара рассмеялась, и этот смех, лёгкий и свободный, наполнил дом тем самым теплом, против которого не могли устоять никакие тени.
*****
Колбасу они с Яшкой доели под вечерний чай с мятой и сушками, круглыми, чуть шероховатыми, что хрустели на зубах и напоминали Варваре детство, когда бабушка пекла что‑то похожее по воскресеньям. Она заварила чай в старом фарфоровом чайнике, от которого пахло травами и временем, а Яшка, устроившись на стуле напротив, с важным видом надкусывал сушку, будто это был какой‑то редкий деликатес, достойный королевского стола.
— М‑м‑м, — промычал он с набитым ртом, — вот теперь можно и о вечном поразмышлять. Хотя нет, лучше не надо. Вечное — оно тревожное. Лучше о колбасе.
Варвара рассмеялась, но смех получился тихим, задумчивым. За окном сгущались сумерки, и воздух наполнялся запахами вечернего сада: влажной земли, увядающих цветов и чего‑то неуловимо таинственного, будто сама ночь шептала что‑то на ухо тем, кто готов был слушать.
Собаки больше не встречались, хотя у соседнего забора кто‑то громко лаял и бренчал цепью, то ли цепной пёс, то ли просто шумный соседский двортерьер, решивший напомнить миру о своём существовании. Но Яшка на всякий случай спал на котле, подальше от входной двери, и каждые полчаса просыпался, чтобы убедиться, что двор всё ещё пуст, а опасность не подкралась незаметно. Он ворочался, вздыхал, подтягивал плед поближе к носу и снова засыпал, но даже во сне его усы чуть подрагивали, будто он продолжал вести мысленный диалог с невидимым врагом.
— В следующий раз, — пробормотал он, уже засыпая и пряча нос в хвост, — ты пойдёшь в магазин с Денисом. Или одна. Но без меня. Я этот стресс не переживу. У меня сердце слишком чувствительное.
— Договорились, — ответила Варвара, подошла к котлу и поправила на нём плед, который кот стащил с её кровати. Она на мгновение задержала руку на пушистой спине кота, ощущая ровное мурлыканье, и погасила свет.
Комната погрузилась в полумрак, лишь отблески луны пробивались сквозь занавески, рисуя на полу причудливые узоры. Варвара села у окна, подтянула колени к груди и обхватила их руками, словно пытаясь согреться изнутри. Она смотрела на звёзды, далёкие, холодные, но такие завораживающие, на тёмный лес за огородом, чьи деревья казались сейчас не просто деревьями, а стражами древних тайн, и на свет в доме Тамары Васильевны, жёлтый, мигающий, будто кто‑то ходил из комнаты в комнату, то заслоняя лампу, то открывая её снова.
«Когда же ты придёшь, Тамара Васильевна? — подумала она, и пуговица в кармане, которая весь день была тёплой, вдруг дрогнула как‑то… зна́комо. Будто откликнулась на мысль, подала знак. — Или ты уже здесь?»
Варвара невольно провела пальцами по ткани джинсов, ощущая под ней гладкую поверхность пуговицы. Та пульсировала едва заметно, ровно, как дыхание спящего человека. В груди защемило от предчувствия, что что‑то вот‑вот произойдёт, что грань между обычным и необычным вот‑вот дрогнет и пропустит что‑то новое.
Где‑то далеко ухнула сова, ветер шевельнул ветви старого дуба, а свет в доме Тамары Васильевны всё мигал, будто подавал сигнал, который Варвара пока не могла расшифровать. Но она знала: завтра всё станет яснее. А пока — ночь, тишина и уютное мурлыканье кота за спиной.
Ссылка для поддержки штанов автора)