«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 34
– Тогда, – сказал Лев Константинович, и губы его скривились в холодной усмешке, – покажу вам, что станет с теми, кто осмелится помогать беглянке. Смотрите и запоминайте. Чтоб другим неповадно было.
Он коротко кивнул Терентию Степанычу, который стоял у крыльца, тоже без шапки, с перевязанной ещё головой, но уже подобравшийся и готовый исполнить любой приказ. Управляющий махнул рукой, и двое дюжих мужиков, специально привезённых из Покровского, чтоб жалости не проявляли к тем, кого истязать придётся, вывели из толпы вперёд конюха Гришку. Он был бледен, как полотно, но старался держаться прямо, не горбясь и не кланяясь, потому как понимал: грешен. Ведь едва человека жизни не лишил! Вот и настала пора расплатиться за своё преступление.
Мужики связали Гришке руки за спиной грубой верёвкой. Лицо у конюха опечалилось, глаза смотрели куда-то поверх головы князя – в небо, в ветки, в морозную мглу. Ему вдруг показалось, что всё. Засекут до смерти, и прости-прощай, жизнь…
– Гришка, – сказал Лев Константинович. – Я обвиняю тебя в том, что ты помогал отцу крестьянки Анны Михайле Львову организовать побег. Есть холопы, которые видели, как ты ездил в Грибово, где временно поселился временный управляющий, и там с ним говорил. Что скажешь? Есть у тебя оправдания?
– Никак нет, ваше сиятельство, – ответил Гришка, и голос его прозвучал глухо. Он чуть поднял подбородок, что было почти дерзостью. – Я никому не помогал. Ни Анне, ни кому другому. Своё дело знаю, чужого не касаюсь, – сказал и ощутил, как на душе стало почти радостно. Ведь не про управляющего разговор! И то слава Богу за всё!
– Врёшь, холоп лукавый, – усмехнулся Барятинский, и в этой усмешке было что-то звериное, наслаждающееся властью. – Знаю, что обманываешь своего хозяина. То есть не желаешь признаваться, один ли все делал или с кем?
– Я ничего не делал, барин… – Гришка хотел было добавить «вот вам крест», но грешить еще сильнее передумал. И так с него было довольно. К тому же Бог отвел куда большую беду. Ведь если узнают, кто на самом деле ударил по голове управляющего, всё. Верная погибель.
Князь снова кивнул Терентию Степанычу и скрестил руки на груди, чтобы лучше видеть расправу. В этот момент он чувствовал себя императором Древнего Рима, сидящим на возвышении в Колизее и взирающим на то, как на арене развернется интересное и злое действо.
Управляющий подал знак, и один из покровских мужиков неспешно подошёл к Гришке – с расстановкой, наслаждаясь моментом.
– Скидывай одежонку, чтоб не попортить, – приказал грубым голосом.
Конюх послушно снял и бросил на снег тулуп, оставшись в рубахе и портках. От его худого, ещё не до конца оправившегося от недавней хвори тела пошёл пар. Мужик взял плеть, размахнулся и с силой опустил её на спину Гришки. Удар пришёлся между лопаток, рубаха треснула, и по ткани тотчас расплылось тёмное пятно. Конюх застонал – глухо, сдавленно, как раненый зверь, – но не упал, устоял на ногах, только колени чуть подогнулись.
Мужик ударил ещё раз, потом снова – размеренно, методично, вкладывая в каждое движение всю свою недюжинную силу. Потом князь сделал взмах рукой, приказывая остановиться.
– Не надумал ещё правду сказать, холоп? – спросил Лев Константинович, не повышая голоса.
– Нечего мне... говорить, барин. Не виноват я перед тобой… – прохрипел Гришка, тяжело дыша. Спина его была в алых полосах, рубаха превратилась в лохмотья, но он стоял, шатаясь, и не просил пощады.
– Запомните все, – сказал Лев Константинович, поворачиваясь к дворне – медленно, величаво, как актёр на сцене. – Так будет с каждым, кто посмеет помогать беглым. Или кто просто промолчит, когда надо говорить. Вы все принадлежите мне по праву, я – дворянин, князь Барятинский, и всякий, кто считает себя в праве убегать или пособничать тем, кто так делает, становятся моими врагами. Будь вы люди благородного происхождения, я бы потребовал сатисфакции. Ах, ну конечно, вы же не понимаете, деревенщина неотесанная. Я бы потребовал дуэль, стреляться на пистолетах или биться на саблях. Но вы, – он указательным пальцем обвёл стоявших перед ним, – моя собственность, жалкие людишки, и я могу и должен, чтобы зараза вольнодумства не расползалась дальше, принять жестокие меры!
Он отошёл к перилам крыльца, взмахнул рукой, заставляя продолжать экзекуцию, а после отвернулся и начал набивать трубку, делая вид, что расправа его не касается, и это обычное дело. Мужик продолжал бить. Гришка молчал. Он кусал губы до крови, чтобы не кричать – мелкие капли смешивались с потом и замерзали на подбородке. Бедолага сжал зубы так, что на скулах вздулись желваки, и не издал ни звука, кроме тяжёлого хриплого дыхания. Только где-то в глубине груди рвался стон, но конюх давил его в себе.
Дворовые стояли, опустив головы, никто не смел поднять глаз. Женщины отворачивались и тихо плакали, утираясь платками. Мужики сжимали кулаки в карманах и варежках и тоже хранили гробовое молчание. Никто не посмел выступить вперёд. Никто не сказал ни слова в защиту Гришки, потому что каждый знал: стоит рот раскрыть, как тут же встанешь рядом с конюхом.
Наконец Лев Константинович махнул рукой, даже не оборачиваясь – короткий, брезгливый жест, как будто отгонял назойливую муху.
– Довольно! – потребовал он, не повышая голоса. Словно говорил не о человеке, а о сломанной оглобле. – Уведите его. В конюшню, что ли. Мне такой крепостной не нужен. Ему самое место в солдатах, – в толпе одна из горничных охнула и тут же закрыла рот руками. Все знали: оттуда не возвращаются, а если кто и приходит двадцать лет спустя, то глубоким стариком, израненным, переломанным, и живут они год-другой, да и на погост.
Гришку, почти лишившегося чувств, те мужики из Покровского подхватили под руки и по приказу управляющего, который шёл впереди, показывая им дорогу, поволокли к конюшне. Выпоротый не стонал, только волочил ноги по снегу, оставляя красный след – яркий, жуткий на белой пелене. Руда капала с разорванной спины, и снег вокруг таял и розовел.
Лев Константинович повернулся и ушёл в дом, не взглянув больше на дворовых. Те, поняв, что всё закончилось, тут же кинулись к чёрному входу – греться и работать. Князь прошёл в кабинет, где в камине весело потрескивали горящие поленья, и запах смолистого дерева смешивался с ароматом дорогого табака. Он сел в кресло и велел лакею принести ему кофею и что-нибудь перекусить. После увиденного настроение поднялось.
Варвара Алексеевна с самого начала стояла у окна в своей комнате на втором этаже – в стороне, так, чтобы её не было видно с крыльца, но чтобы самой наблюдать всё происходящее. Она смотрела на расправу, затаив дыхание. По щекам её текли слёзы – крупные, частые, – но молодая барыня их не вытирала. Она не могла кричать, не смела вмешаться, чтобы прекратить весь этот средневековый ужас, творимый её мужем. Всё, что она могла – смотреть и запоминать. В горле стоял ком, и сердце сжималось от боли и бессилия.
Молодая княгиня знала Анну, помнила её весёлой девушкой и теперь видела, какой ценой достаётся побег. «Прости нас, Господи», – прошептала она одними губами и перекрестилась, глядя на затухающее пятно крови на белом снегу, которое медленно затягивало свежей позёмкой.
***
Иван не спал всю ночь. После того как Ермолай и Федька ушли, он долго сидел за столом, подперев голову руками, и молчал. Аксинья возилась у печи, но делала всё беззвучно, боясь нарушить тяжёлую тишину, которая опустилась на дом. Анна, согревшись после бани, уснула у себя в комнате, укрытая одеялом, но спала тревожно, вздрагивала и стонала во сне, будто её продолжали преследовать те же страхи, от которых она бежала.
– Иван, – тихо позвала Аксинья, подходя к мужу. – Ты бы лёг, отдохнул. Не ровен час, завтра силы понадобятся.
– Не до сна, – ответил он, не поднимая головы. – Думаю, как нам быть. Они вернутся. Обязательно. Я по их глазам видел – не поверили они нам.
– Что мы сделаем?
– А ничего, – Иван поднял голову, и в глазах его была такая усталость, какой Аксинья не видела никогда за все немногие годы их совместной жизни. – Сделаем, что сможем. Анну надо прятать дальше. Здесь ей нельзя оставаться.
На рассвете, когда за окнами только начинало сереть, Иван встал, натянул полушубок, нахлобучил шапку и обулся.
– Ты куда? – спросила Аксинья с тревогой.
– К знакомому, – ответил Иван негромко. – Он завтра в Грибово едет, к Михайле Львову. Передаст весточку. Надо, чтобы батюшка Анны как можно скорее приезжал и забирал её. Здесь больше нельзя оставаться ни часу.
– А если люди Льва Константиновича сегодня вернутся?
– Господь поможет, и этого не случится, – сказал Иван, уже стоя на пороге.
Он вышел, хлопнув дверью. В сенях ещё раз кашлянул, поправил шапку и зашагал по скрипучему снегу.
Аксинья перекрестилась на образ. День тянулся медленно.
Анна после вчерашних переживаний проснулась намного позже привычного времени. Оделась, спустилась вниз, умылась, расчесала волосы и подошла к Аксинье, которая возилась у печи, готовя завтрак.
– Доброе утро, – сказала робко.
– Доброе, – откликнулась хозяйка. – Садись за стол, сейчас самовар готов будет, попьём чаю.
– А Иван не с нами разве?
– Нет, с утра ушёл. Сказал, есть у него тут один знакомый, он передаст весточку твоему отцу, чтобы приезжал к нам как можно скорее.
Вскоре обе женщины сидели за столом, пили чай.
– Понимаешь, Аннушка, – мягко сказала Аксинья. – Мы тебе очень рады. Девушка ты хорошая, добрая, светлая душа. Мы, видишь сама, с мужем тут вдвоём, места много. Не стесняешь нас ни капельки. Но беда в том, что те мужики, что давеча приходили, они обязательно вернутся. Иван догадался: не поверили в нашу побасенку про вдову Дарью. Упрямые оба, как бесы. И вообще… чует моё женское сердце – никакие они не крестьяне, не мастеровые и не работные.
– А кто же? – удивилась Анна.
– Сдаётся мне, лихие люди это…
Девушка испуганно перекрестилась.
– Но почему… получается, князь на мой розыск отправил таких… упырей? Почему?!
– Видимо, других не нашлось. А эти быстрые, глаз у них острый, не боялся ни Бога, ни дьявола. Чисто звери: шастают, вынюхивают. Смотри, как они быстро тебя в городе нашли! А ведь тут народу живёт вон сколько! И как только им это удалось? Ума не приложу. В общем, уходить тебе надо отсюда. Но одну мы тебя с Иваном не отпустим. Вот приедет батюшка и заберёт.
Некоторое время пили чай молча. Каждая думала о своём. Потом Анна не выдержала:
– Аксинья, прошу, помогите мне, – попросила она. – Дайте работу. Не могу сидеть без дела, мысли лезут в голову. С ума сводят.
Хозяйка отправила девушку картошку чистить, потом воду носить, полы подметать и мыть. Сама тоже без дела не сидела: готовила еду на троих. Работали молча, не разговаривая, только изредка перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами.
Иван вернулся только к вечеру, когда уже стемнело и в доме зажгли свечи. Усталый, промёрзший, но довольный. Снял полушубок, повесил на гвоздь, сел к столу, вытянул ноги.
– Передал, – сказал он, растирая замёрзшие руки. – Знакомый обещал завтра с первым светом выехать. Михайло Львов, если сразу соберётся в путь, к ночи будет здесь. Ты уж прости нас, Анна, только…
– Я знаю, мне Аксинья обо всём рассказала.
– Вот и хорошо, а то всю дорогу обратно думал, как тебе сказать, чтобы не обидно.
– Да что вы! Я так вам благодарна за всё…
– Не стоит. Мы люди православные, богобоязненные. Своим надо помогать. И неважно, крепостной или нет. Человек в беде, – протяни ему руку помощи, – сказал Иван. Потом улыбнулся широко: – Ну что, девушки-красавицы, а давайте вечерять? Проголодался на морозе страшно!