«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 33
Иван прошёл в дом и, когда увидел жену, сделал ей знак рукой: «Молчи!» Аксинья послушно кивнула, прижав руки к груди, словно хотела унять биение сердца, которое готово было выскочить наружу. Она стояла у печи, бледная, с широко раскрытыми глазами, и старалась дышать ровно, чтобы не выдать себя.
– Вот, проходите, смотрите, – сказал Иван, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него всё похолодело. – Домик у нас с женой невелик, мы тут вдвоем. Детишек пока не нажили, но, как говорится, дай-то Господь. Живём тихо, никого не трогаем, и нас никто не трогает.
Ермолай и Федька прошли в сени, остановились, переглянулись. В сенях было темно и холодно, пахло квашеной капустой и дымом из печи. Старшой первым стянул валенки, чтобы не наследить на чисто вымытом полу, кивнул Федьке, и тот последовал его примеру. Поздоровались с хозяйкой, которая стояла у стола, низко поклонившись, и прошли в комнату. Внутри никого не было. Ни Анны, ни даже следов её пребывания, хотя если бы визитёров спросили, что они конкретно ищут, те не ответили бы сразу. Платье женское? Так ведь они где попало не валяются, как и обувь. Гребень для волос был, и зеркальце тоже, – маленькое, на подставке, но так это, скорее всего, хозяйки.
– А девица где ж? – удивился Федька, оглядываясь по сторонам. – Ты же сам говорил, что у тебя постоялица живёт.
– Я такого не говорил, – заметил Иван и замолчал, чтобы не наболтать лишнего. Ведь непонятно еще, что знают эти двое.
– Пока сюда шли, я лестницу наверх заприметил, – сказал Ермолай, прищурившись. – Может, там она? Наверху – самое место прятаться.
– Ступайте, смотрите, – ответил Иван, стараясь выглядеть спокойно, что давалось ему с большим трудом, учитывая угрозу, которая буквально ощущалась от этих незнакомцев. – Я ничего ни от кого не скрываю. У меня всё честно, по-людски.
Они потопали наверх. Ступени скрипели под тяжестью их ног. Аксинья раскрыла было рот, чтобы прошептать о чём-то мужу, но тот сделал ей знак рукой: «Я же сказал: молчи!» И при этом сделал такие страшные глаза, что женщина закрыла губы обеими ладонями, испугавшись, что невольно ляпнет что-то неправильное, и всё испортит. Она замерла у печи, боясь пошевелиться, и только молилась про себя, чтобы Господь отвёл беду.
Сверху раздался скрип половиц, тяжёлые шаги. Ермолай и Федька ходили по мезонину, рассматривали, трогали, открывали и закрывали, – проверяли. Иван нарочно с ними не пошёл, чтобы не подумали, будто опасается. Слышно было, как они переговариваются, но слов не разобрать, только бу-бу-бу. Аксинья украдкой взглянула на мужа, но Иван стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на дверь.
Вскоре она снова раскрылась, Ермолай с Федькой спустились вниз. Вид у них был немного растерянный. Оба покраснели от усилий, на лбу у старшого выступила испарина, – на втором этаже завсегда было теплее, – туда весь жар от печи поднимался.
– А чего ж ты, хозяин, нас тогда к себе позвал, если у тебя нет никого? – спросил Ермолай, тяжело дыша. – Мы искали, искали – никого не нашли.
– Может, она ушла куда? – предположил Федька, вытирая лицо рукавом.
Ермолай ткнул его локтем в бок сердито, с досадой:
– Куда она могла уйти, дурак? Ночь на дворе. В такое время приличные барышни по домам сидят, а не шляются, где попало. – Он повернулся к Ивану и посмотрел на него пристально, с прищуром: – Может, прячешь её где? Скажешь, не знаешь?
– Да где же я её спрячу-то? – развёл руками Захаров, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – У меня только во дворе сарай да дровяник. Если хотите, можете пойти посмотреть. Но кто ж там будет сидеть в такой холод? Мороз-то вон какой – собаки на улице лаять боятся. Да и не успел бы я, вы же сразу зашли, как только постучали.
– Это верно, – поддакнул Федька и снова получил тычок локтем, после чего обиженно замолчал и насупился.
– Мы чего пришли-то? – голос Ермолая стал глуше, и его молодой спутник понял, что старшой начинает злиться по-настоящему. – Оно, конечно, Терентий Степаныч нас прислал с приказом Анну найти и передать ей про вольную. Но дело не такое простое. Девка эта из имения сбежала, а она крепостная. Непорядок это, дело незаконное.
– Нет у нас никого, – подала голос Аксинья, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Только мы вдвоём с мужем. Живём тихо, никого не трогаем.
– А мы слышали от соседей ваших, что есть, – упрямо проговорил Ермолай, не сводя глаз с Ивана. – Поговаривают, живёт у вас в доме какая-то вдовушка из Вологодской губернии. Евдокией зовут. Приехала то ли работу искать, то ли торговать чем. Или скажете, её тоже не было? – голос у старшого стал угрожающим, низким, будто он готовился к допросу. Имя женщины он соврал нарочно, чтобы проверить, станут ему хозяева лгать или нет.
«Ну как сейчас сунет руку за спину, вытащит кистень и проломит обоим головы», – с ужасом подумал Федька и непроизвольно отступил на шаг. Однажды он уже видел такое, когда их банда захватила мелкого купчика, который возвращался с нижегородской ярмарки. Ермолай тогда его самолично порешил, хоть в том никакой нужды и не было: и так обобрали торгового человека, как липку, – в одном исподнем остался.
– Ах, так вы имеете в виду Дарью! – воскликнул Иван и натужно рассмеялся, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. – Я-то все думаю, о какой постоялице разговор? Да, правда. Была она у нас. Но всего одну ночь провела, а потом уехала куда-то, не сказавшись. Мы до сих пор не знаем, где она теперь. Утром проснулись – а её уже нет. Только кровать застелена да кружка пустая стоит.
– Что, вот так взяла и уехала? – робко поинтересовался Федька, недоверчиво прищурившись.
– Ну да, – подтвердил Иван, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Она ж нам хоть и родня, но очень дальняя. В свои планы посвящать не захотела, вот и всё. Мы её почти не знаем.
– Нам, конечно, это обидно, – продолжила фантазировать Аксинья, заметив, что муж замолчал. – Не по-людски она как-то поступила. Приютили её, обогрели, а она даже не попрощалась. Но, с другой стороны, сама себе хозяйка: захотела и уехала.
– А мы Дарью и не ищем, – сказал Ермолай угрожающим голосом. – Нам девица Анна потребна.
– Вот уж кого нет, того нет, – развел руками Захаров.
Сколько старшой не смотрел ему в глаза, пытаясь понять, лукавит или нет, а так и не догадался. Помолчали. Незваные визитёры помялись, переглянулись, переступили с ноги на ногу. Ермолай почесал затылок, Федька опустил глаза.
– Ладно, – сказал наконец старшой, разворачиваясь к двери. – Бывайте. Но мы ещё проверим. Если что не так – вернёмся. И тогда уж не обессудьте.
Они пошли обратно в сени. Там обулись, нахлобучили шапки на головы, натянули рукавицы и покинули дом. У калитки пожелали Ивану, который вышел их проводить, доброго здравия и пошли по улице прочь, не оглядываясь.
Аксинья подождала, пока шаги стихнут совсем, не шевелясь и боясь дышать. Потом вернулся Иван, взял в кладовой лестницу, поднялся в мезонин, приставил её к проходу на чердак, который пришлыми остался незамеченным. Приставил и позвал:
– Выходи, Анна. Ушли они. Можешь спускаться.
Девушка спустилась с чердака – медленно, держась за стену, потому что ноги не слушались её от холода и долгого неподвижного сидения. Она была бледная, как полотно, губы дрожали, и в глазах застыл невысказанный ужас. Армяк свалился с плеч, она даже не заметила – настолько закоченела. Хоть и говорил Иван, что там печная труба проходит, но чтобы согреться, нужно было её обнять и так стоять, а в узком пространстве это было никак невозможно.
Вся фигура девушки выражала одну только немую благодарность и смертельную усталость, а ещё она чувствовала себя так, словно целый час провела в ледяном погребе, не имея возможности пошевелиться, чтобы согреться хоть как-нибудь.
– Спасибо вам, – прошептала она, стуча зубами. – Спасибо, что не выдали. Я век не забуду.
– Потом поблагодаришь, – сказал Иван, уже натягивая тулуп. – Пойду-ка я истоплю баньку. Согреться тебе надо, а то вон синяя вся, как смерть. Не хватало ещё, чтобы заболела. Тогда все наши старания насмарку.
Он вышел во двор, и вскоре за окном послышался стук топора – Иван колол лучину для растопки. Аксинья молча помогла Анне дойти до кровати, усадила её, укутала тулупом и поставила перед ней кружку с горячим чаем.
– Пей, – сказала она строго. – Потом поговорим.
Анна взяла кружку дрожащими руками, поднесла к губам. Чай обжёг губы, но она не почувствовала – только тепло разлилось по телу, и дрожь постепенно утихла.
– Они могут вернуться, – тихо сказала.
– Могут, – согласилась хозяйка. – Но теперь мы будем готовы. Иван завтра съездит к Петру Алексеевичу, скажет, что тебя надо перепрятать. Здесь больше оставаться нельзя.
Анна кивнула. Она знала, что это правда.
***
Лев Константинович, будучи не уверен, что лихие люди смогут отыскать Анну в большом городе, решил показать всей остальной дворе свою власть. Злоба, которая копилась в нём с момента, как узнал о бегстве крепостной девки, требовала выхода. Он не мог терпеть мысли, что кто-то в его собственном имении осмелился пойти против его воли.
Призвал к себе Терентия Степаныча и велел собрать дворовых перед входом в дом. Стоял мороз, когда воздух звенит от холода и пар идёт от дыхания всякого живого существа. Снег скрипел под ногами, и люди, которых заставили ждать барина, жались друг к другу, чтобы не околеть. Над трубой барского дома из труб поднимался дымок, и вороны сидели на крыше, словно пришли посмотреть на расправу, каркали хрипло и зловеще.
Лев Константинович вышел на крыльцо в тяжёлой собольей шубе, надетой поверх домашнего халата, без шапки – волосы его трепал ветер, отчего он казался ещё страшнее. В правой руке он держал нагайку – короткую, толстую, сплетённую из нескольких ремней, с грузилом на конце. Такой можно было одним ударом рассечь кожу до кости. Он остановился на верхней ступени, обвёл собравшихся долгим, тяжёлым взглядом, который заставлял опускать глаза. Толпа замерла. Кто-то переминался с ноги на ногу, но большинство стояло недвижно, боясь лишним движением привлечь внимание барина.
– Слушайте все, – сказал он, повысив голос так, чтобы было слышно каждому. Голос его звучал металлически, без малейшего сомнения или жалости. – Моя бывшая горничная Анна сбежала. Это вы все знаете. Но мне известно также, что ей помогали. Кто-то из вас открыл ворота, кто-то дал лошадь, кто-то молчал, когда надо было говорить. Тот, кто сознается сейчас, при всех, получит не полную меру – только десять ударов плетьми. А если молчать будете или станете покрывать друг дружку – накажу всех подряд. Выберу наугад любых трёх и прикажу высечь до крови. Для начала. А там уж как получится.
Толпа молчала. Никто не шелохнулся, никто не сделал шагу вперёд. Слышно было только, как ветер гудел в голых ветвях старых берёз – высоко, протяжно, словно оплакивал кого-то. Дворня смотрела в землю, сутулясь и не поднимая глаз, стараясь выглядеть неприметнее. Но никто не сознался. В том числе и Гришка, который испытывал жуткий страх, но понимал: если скажет, – его или запорют до смерти, или отправят в солдаты.