Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Пионерская зорька. Часть 9
После той унизительной истории с так называемыми феромонами я с Васькой, гадёнышем эдаким, не разговаривал ровно неделю – ни единым словом не обмолвился, хоть мы и сидели за одной партой. Он, прекрасно понимая всю глубину своей вины и то, насколько капитально проштрафился передо мной, по-всякому пытался заслужить моё прощение, демонстрируя чудеса щедрости и изобретательности. То горячие пирожки с картошкой из школьной столовой принесёт и молча, без единого комментария, положит на мою сторону парты – знает, паразит, что это мои самые любимые, с хрустящей поджаристой корочкой и нежным пюре внутри.
То потрёпанную, явно зачитанную до дыр книжку Жюля Верна откуда-то раскопает и аккуратно подсунет под мой учебник, свято помня о том, что я буквально на днях закончил «Таинственный остров» и мне стало ещё больше, до какого-то внутреннего зуда, интересно читать о приключениях, путешествиях и необитаемых землях. Только вот Ковалёв не знал, наивный, что я уже увлёкся двухтомным «Порт-Артуром» Александра Степанова – страшно, до дрожи в пальцах, интересной эпопеей, – и теперь ничто на всём белом свете, никакие посулы и соблазны, меня от неё оторвать не сможет.
Старается Васька изо всех сил, выбивается из кожи вон, но я держусь непоколебимо и несокрушимо, как монолитная скала, о которую разбиваются штормовые волны. Броненосец береговой обороны, вот кто я такой теперь! И сдаваться не собираюсь ни под каким предлогом, пока… да я и сам толком не знаю, пока что именно. В глубине души-то я, безусловно, прекрасно понимаю, что химик мой горемычный не так уж и сильно виноват в произошедшем конфузе. Смешал какие-то ингредиенты на глазок, не рассчитал дозировку – с кем не бывает?
Но ведь чтобы создать по-настоящему работающий одеколон с феромонами, требуются многочисленные, строго задокументированные клинические испытания, а это не день, не неделя, а долгие месяцы или, может статься, даже годы кропотливого труда. Взять, к примеру, хотя бы вьетнамскую чудодейственную «звёздочку» в круглой жестяной баночке – или, как её официально называют, бальзам «Золотая Звезда». Всего-то три года назад он у нас в аптеках появился, а уже буквально всем знаком – прежде всего по своему резкому, пронзительному, ни с чем не путающемуся запаху, который прочищает дыхание.
Что же, вьетнамские товарищи его за пару дней, что ли, на коленке соорудили в перерыве между боями? Нет, конечно, глупо даже предполагать. Даже в тяжелейших, нечеловеческих условиях войны с иностранным империализмом, под бомбёжками и в джунглях, они терпеливо разрабатывали уникальную рецептуру, проверяли действие каждого компонента на практике, и уж только потом, когда убедились окончательно, что вещь получилась стоящая и безопасная, стали её сами использовать и нам поставлять как братскую помощь.
Ну, а Васька что?..
Словом, рассудив таким вот образом, трезво и спокойно, и придя к закономерному выводу, что никакой особой злонамеренной вины товарища в случившемся нет и он искренне хотел как лучше, пусть и вышло по извечному закону подлости как всегда, – я его наконец простил. Случилось это историческое примирение на уроке истории, когда Надежда Дмитриевна, наша невозмутимая пожилая учительница, суховатым голосом рассказывала нам об итогах Ялтинской конференции и новом мировом порядке.
– Ура-а-а! – неожиданно истошно заорал Васька на весь класс, заставив и одноклассников, и саму учительницу вздрогнуть и обернуться в нашу сторону. Да ещё и кинулся ко мне бурно обниматься, едва не спихнув со стула, а я ведь всего-навсего одними губами, еле слышно прошептал ему на ухо: «Прощаю, балбес».
– Ковалёв! Парфёнов! – громовым, рассерженным до предела голосом грянула Надежда Дмитриевна, поправив очки. – Встали оба! Быстро, я сказала!
Мы нехотя, со скрипом отодвинув стулья, поднялись, словно два провинившихся салаги.
– А теперь оба вон из класса, и немедленно!
– Ну Надежда Дмитриевна, мы же случайно...
– Вон, я сказала! Марш в коридор и там как следует подумайте над своим возмутительным поведением, пока я не вызвала завуча!
Мы, понурив головы, поплелись к двери под звонкое, ехидное хихиканье одноклассников и снова, уже в который раз за последнее время, остро ощутили себя мелкими, бестолковыми хулиганами. А ведь два здоровенных лба, между прочим, уже десятиклассники совсем скоро, почти взрослые мужики с комсомольскими значками! Вышли из класса, встали у стены. И надо ж было такому роковому совпадению случиться, что как раз в это самое время мимо нас по своим завучным делам проходила Тамара Борисовна Жаркова собственной персоной!
Увидев наши понурые, виноватые физиономии, сразу безошибочно, одним лишь острым взглядом всё поняла: Надежда Дмитриевна выгнала за очередную выходку.
– Ты и ты, – поочерёдно ткнула она каждому из нас в грудь сухим, твёрдым пальцем в самое сердце. – За мной, живо.
Мы обречённо переглянулись, тяжело вздохнули и молча, как на казнь, пошли. С Жарковой спорить абсолютно бесполезно. И более того – смертельно опасно для комсомольской карьеры. Запросто можно в одночасье свой комсомольский билет на стол положить перед всем активом. Примеры редкие, исключительные, но всё же бывали. В прошлом году один десятиклассник, параллельно учившийся в художественной школе и подававший большие надежды, по глупости принёс в класс альбом со своими анатомическими рисунками. То ли хотел кому-то показать свои успехи, то ли просто похвастаться перед девчонками.
В итоге забыл злополучный альбом на подоконнике. Нашли. Открыли из чистого любопытства. Полистали, а там, среди вполне безобидных натюрмортов – голова немецкого офицера с отчётливо прорисованной эмблемой СС на чёрном околыше. Ладно бы если мёртвый был изображён, убитый враг, – так нет же, наглая фашистская рожа улыбается во весь рот. Мгновенно, по цепочке слухов, об этом стало известно вездесущей Жарковой. А у неё самой, прошедшей войну от звонка до звонка, после всего пережитого сохранилась лютая, почти физиологическая ненависть к гитлеровцам и ко всей их символике. Как увидела тот рисунок, говорят очевидцы, аж побелела вся как полотно.
Потом было экстренное, громкое собрание в актовом зале, на которое в приказном порядке заставили явиться всех старшеклассников без исключения, с восьмого по десятый включительно. Того незадачливого художника прилюдно, под тихий гул голосов, заставили сдать комсомольский билет и значок, а затем поставили на позорный учёт в детской комнате милиции. И это не считая пламенной, уничтожающей речи, которую произнесла тогда со сцены Тамара Борисовна – про человеконенавистнический нацизм и морально незрелых юнцов, которые им, видите ли, «очарованы». Не знаю, что в итоге дальше с тем парнем стало, чем закончилась его история. Кажется, поговаривали, что его с позором исключили из школы и выдали серую, ничего не значащую справку вместо полноценного аттестата зрелости. Вот такая она до мозга костей принципиальная и бескомпромиссная у нас, завуч по воспитательной работе.
Мы безмолвно тащимся за ней через всю школу, внутренне цепенея и предвкушая нечто очень нехорошее. Она молча выводит нас во внутренний хозяйственный двор, затем достаёт из кармана связку ключей и открывает тяжёлую, обитую железом дверь, ведущую на тёмный склад. Внутри она на ощупь щёлкает выключателем, и под высоким, заляпанным потолком загорается одинокая, тусклая лампочка на длинном витом шнуре. В этом дрожащем, болезненно-жёлтом свете моему взору открываются настоящие горы – от бетонного пола до самого потолка – старой, рассохшейся школьной мебели. Стулья с продавленными сиденьями, парты с исцарапанными столешницами – есть ещё относительно целые, есть уже наполовину разобранные, а есть и вовсе безнадёжно поломанные, годящиеся только на дрова.
– С уроков я вас снимаю до конца учебного дня, – сухо и отрывисто, не терпящим возражений тоном распоряжается Тамара Борисовна. – Чтобы ровно к трём часам дня починили и привели в порядок две парты и четыре стула. Времени достаточно.
– А инструменты где взять? – подаёт робкий, неуверенный голос Васька.
– Возьмёте у трудовика, Геннадия Ивановича, я предупрежу. Об исполнении доложите лично мне, – приказывает завуч и, сунув мне в ладонь холодный складской ключ, разворачивается на каблуках и уходит прочь.
– Ну и попали мы с тобой, Костик, в жир ногами, – горько, обречённо вздыхает Ковалёв, оглядывая масштаб бедствия.
– Ничего, как-нибудь прорвёмся, дело житейское, – отвечаю ему, закатывая рукава.
Следующие несколько часов мы проводим в едкой, забивающейся во все щели пыли, в градом катящемся поту и трудах праведных. Благо, наш трудовик Геннадий Иванович оказался человеком понимающим, душевным, вошёл в наше бедственное положение. Дал нам тяжёлый фанерный ящик с инструментами под честное слово вернуть всё в целости и полной сохранности. Ещё щедрой рукой отсыпал в спичечный коробок саморезов разного калибра и горсть гвоздей. Пока мы пыхтим и возимся, Васька, неисправимый прожектёр, начинает оживлённо рассказывать о том, что у него теперь имеется новая, поистине сногсшибательная идея. Я смотрю на него крайне скептически, но из чистой вежливости спрашиваю:
– Какая ещё идея?
– Афродизиак! – радостно, словно фокусник, вынимающий кролика из шляпы, сообщает химик.
– Это ещё что за диковинный зверь такой? – хмуро уточняю я.
– Сам ты зверь! – беззлобно смеётся Васька. – Афродизиак – это вещество, предположительно и гипотетически повышающее либидо, если ты понимаешь, о чём я.
– Чего повышающее?
– Ну, по-простому выражаясь, желание, влечение к противоположному или, соответственно, своему полу.
– Ты где этой откровенной пошлятины набрался? – удивляюсь я, чуть не поперхнувшись.
– Это никакая не пошлятина, а самая что ни на есть серьёзная наука! – поднимает Ковалёв тощий, перепачканный грязью палец. – На протяжении всей многовековой истории человечества определённая еда, напитки и поведение имели стойкую репутацию средств, делающих соитие более достижимым или доставляющих большее удовольствие.
– Васька, если нас сейчас ненароком завуч услышит, мы с тобой оба вылетим из комсомола, как две фанеры над Парижем, – предупреждаю друга, понижая голос до испуганного шёпота.
Он послушно делает тон значительно тише.
– Однако, с сугубо исторической и научной точки зрения, предполагаемые результаты, возможно, были вызваны главным образом простой, незамутнённой верой их пользователей в то, что они будут эффективными. То есть сработал банальный эффект плацебо, а не реальная биохимия.
– Васька, у меня уже голова кругом идёт от этой твоей абракадабры. Ты можешь просто, по-человечески выражаться?
– Ладно, так и быть, растолкую на пальцах для тёмных. Короче, древние цивилизации, такие как китайская, индийская, египетская, римская и греческая культуры, свято верили, что определённые вещества могут стать магическим ключом к улучшению влечения...
– Ковалёв! – рыкаю я.
– Ну хорошо, хорошо, не кипятись. Амбра, жаба буфо, йохимбин, тёртый козий рог, женьшень, алкоголь и некоторые продукты питания повсеместно упоминаются в древних текстах как обладающие свойствами мощного афродизиака.
– Слышь, ты, амбра ходячая, я в тебя сейчас этим стулом брошу...
– Да ладно тебе! – Васька возмущённо машет рукой, едва не заехав мне по носу. – Короче, я придумал, как сделать так, чтобы твоя прекрасная Лена...
– Она не моя! – мгновенно рычу в ответ, чувствуя, как начинают закипать уши.
– Пусть не твоя, допустим. Но ты ведь хочешь, чтобы стала твоей? В глубине души-то, а?
– Хочу, – тихо, но честно признаюсь я.
– Ну вот! – радостно восклицает Васька, сияя так, будто уже получил Нобелевскую премию. – Короче, берём афродизиак...
– Афро, афро... они что, из Африки, что ли, родом?
Заливистый, громоподобный хохот моего друга, кажется, разносится далеко за пределы склада и доносится до ближайших классов, хотя мы находимся в отдельном пристрое.
– Темнота беспросветная! – смеётся он, утирая выступившую слезу. – Афродизиак – это от имени древнегреческой богини любви и красоты Афродиты, которая, согласно мифам, родилась из морской пены! Никакой Африки!
Я молча, не найдясь что ответить, киваю и продолжаю упрямо собирать рассохшийся стул.
– Так вот, слушай план. Берём испытанный афродизиак, подмешиваем незаметно в чай или какао, ты на большой перемене в столовой садишься с Леной за один стол, я отвлекаю, ты подмешиваешь, она выпивает – и готово, дело в шляпе!
– Что именно готово? – уточняю я, внутренне холодея.
– Ну, как что? – непритворно удивляется Васька. – Она тебя... – он многозначительно и пошловато играет бровями.
– Прямо говори, нечего мне тут комедию ломать!
– Ну, изволь. Ты становишься ей очень, чрезвычайно интересен как мужчина! Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
У меня тяжёлый коловорот выпадает из рук и с гулким металлическим лязгом плюхается на бетонный пол. Я смотрю на Ваську в полном, абсолютном изумлении, не веря собственным ушам.
– Ты что вообще придумал, а, козёл колченогий? – я бью по самому больному и уязвимому месту: Ковалёв страшно, до слёз стесняется своих кривых, тощих, как спички, ног. Я резко, порывисто подхожу к нему вплотную и сгребаю за грудки, чуть не отрывая от пола вместе с комбинезоном. – Ты серьёзно хочешь, чтобы я Лену, которая мне дороже всего, соблазнил таким подлым и грязным способом, подмешав ей какую-то химическую дрянь?! – мой голос гремит на весь склад раскатами грома, и мне уже глубоко наплевать, услышат нас посторонние или нет.
Васька мгновенно бледнеет до цвета простыни, испуганно отводит глаза в сторону, не смея смотреть мне в лицо.
– Костик, Костик, остынь, – шепчет он сдавленно, почти задушенно. – Я же просто пошутил, чесслово...
– Шутник несчастный! – рычу ему в лицо и разжимаю пальцы, отпуская ткань. – Ещё раз, слышишь, вякнешь что-то подобное – лично набью морду и не посмотрю, что мы с тобой с первого класса друзья не разлей вода! Понял?
– Ладно, больше не буду, молчу, – облегчённо вздыхает Васька, поправляя воротник.
Мы продолжаем ковырять и чинить мебель, но теперь уже в тяжёлом, гнетущем молчании. Потом, когда стрелка на моих часах показывает без пяти три, уныло отчитываемся перед завучем о проделанной работе, забираем из класса свои вещи и расходимся каждый в свою сторону, не проронив больше ни слова.
Шагая домой по знакомой улице, мимо памятника Ленину, я напряжённо думаю о том, что никогда, ни за что больше не стану слушать дурацкие идеи Васьки. Они подлые по своей глубинной сути. Нельзя так относиться к девушкам. Особенно к той, которая тебе по-настоящему, искренне нравится. Все эти феромоны, афродизиаки, тайные подмешивания – это подлость, обман, шулерство, а не честная игра! Да, мне отчаянно, до щемящей тоски хотелось бы, чтобы Лена обратила на меня своё драгоценное внимание. Но только не таким низким и грязным способом. А каким тогда? Ах, если бы я только знал ответ на этот проклятый вопрос...