Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Пионерская зорька. Часть 8
Первый урок – биология, вторая – история, третья – математика... Я весь извёлся и наконец решаюсь подойти к Лене на большой перемене, когда в коридорах стоит обычный гвалт. Долго и терпеливо, словно охотник в засаде, ловлю момент, когда она остаётся одна-одинёшенька за своей партой возле приоткрытого окна и с аппетитом, ни на кого не обращая внимания, уплетает бутерброд с докторской колбасой.
Отхожу в дальний угол класса, делаю вид, что роюсь в портфеле, а сам дрожащими от волнения пальцами достаю заветную пробирку, с трудом вытаскиваю притёртую стеклянную пробку. А потом меня пронзает паническая мысль: «Ну, и как теперь быть? Каков регламент? Просто вылить себе на макушку, что ли, как шампунь? А, была не была, семь бед – один ответ!» – и я принимаюсь торопливо, стараясь, чтобы никто не заметил, сняв пиджак, поливать себе на рукава рубашки, на непослушные волосы.
Моё сосредоточенное, почти ритуальное священнодействие прерывается самым грубым и нелепым образом. Ромка Чернов, балбесина, каких свет не видывал, с диким гиканьем врывается в класс. Следом за ним, размахивая учебником, словно дубиной, несётся Лёшка Трушков. Оба начинают сломя голову носиться туда-сюда между рядами парт, играя в свои дурацкие догонялки, сшибая всё на своём пути, и в самый ответственный, решающий момент моей жизни Ромка со всего маху, на полном ходу задевает меня могучим плечом.
Драгоценное, невосполнимое содержимое мензурки выливается мне прямо на грудь, обильно заливая рубашку, а сама стекляшка вылетает из ослабевших пальцев и, сделав изящное сальто в воздухе, вспорхнув, как птичка, выпархивает прямо в распахнутое окно. Мы на третьем этаже – где-то далеко внизу раздаётся жалобный, едва слышный стеклянный «дзынь».
Чернов и Трушков, даже не заметив случившейся со мной катастрофы вселенского масштаба, несутся дальше по коридору. Я судорожно принюхиваюсь к себе. Вроде пахнет не слишком уж сильно? Да и какая теперь, собственно, разница – дело сделано, обратного пути нет.
«Лучше больше, чем меньше, – философски думаю, стараясь унять дрожь. – Больше концентрация – сильнее эффект». И с этой мыслью направляюсь уверенной, чеканной походкой к Лене. Она как раз дожёвывает последний кусочек бутерброда и убирает в портфель целлофановый пакет с обёрткой. Я небрежно подхожу, сажусь на пустой стул на ряд впереди и эффектно разворачиваюсь к ней на сто восемьдесят градусов.
– Лена, я давно хотел тебе кое-что сказать... – начинаю проникновенно, стараясь, чтобы голос звучал мужественно.
Глаза девушки неожиданно становятся совершенно круглыми, словно два блюдца. Её аккуратные ноздри раздуваются шире, а потом она вдруг... начинает заметно морщиться, забавно кривя нос, будто понюхала что-то очень сомнительное. Но мне, наивному, кажется, что это у неё всего лишь естественная, непроизвольная реакция на могучие феромоны. Не станет же воспитанная Лена, в самом деле, при всём честном народе бросаться мне на шею с поцелуями? Вот и старается теперь сделать вид, будто недовольна. Такая стандартная хитрая женская тактика, я в кино видел. Типа «ой, неприятно мне, отойдите», а на самом деле «ах, какой он всё-таки симпатичный и привлекательный самец!»
– Что именно ты хотел? – спрашивает она сдавленным голосом, скривив своё красивое, тонкое лицо так, словно ей в рот целиком засунули целый лимон.
– Ты смотрела новый фильм «Белый Бим Чёрное ухо»? Говорят, отличная картина.
– Нет, не смотрела, – отвечает девушка односложно, а сама при этом почему-то инстинктивно отодвигается от меня подальше, прижимаясь спиной к подоконнику, словно я заразный больной.
«Вот же какая талантливая актриса, – думаю радостно, не замечая очевидного. – Играет так, что Станиславский бы прослезился и закричал "верю"».
– А хотела бы посмотреть? Знаешь, его снял замечательный режиссёр Станислав Ростоцкий. Помнишь, мы всем классом ходили на фильм «А зори здесь тихие»? Это его рук дело, между прочим.
Лена молча, словно загипнотизированная, кивает, и выражение её всегда приветливого лица мне категорически, вот совсем уже не нравится. Оно делается каким-то зеленоватым.
– Прости, мне срочно надо выйти, – вдруг выпаливает она, зажимает рот узкой ладошкой и пулей, чуть не снеся дверь, уносится из класса.
Я смотрю ей вслед и ровным счётом ничего не понимаю. Что это сейчас было? И почему Лена свернула не направо, где тянется длинный коридор, а налево, где есть всего двери – в туалеты? Сначала мне кажется, что во всём виновата докторская колбаса. Возможно, она оказалась просроченной. С другой стороны, очевидной тухлятиной не пахло. Будь так, Лена не стала бы таким питаться. Если же съела несвежее, то оно ведь так не работает. Помню, как однажды слопал завалявшуюся в хлебнице булочку. Ох, как меня полоскало спустя несколько часов! «Вероятно, она была с плесенью», – пояснила мама.
Да, но теперь Лена так быстро вскочила и понеслась… Почему? Тут до меня внезапно доходит.
– Васька! А ну, иди-ка сюда, химик-органик! – подзываю друга, вставая.
Он неторопливо подходит, встаёт рядом со мной, но тут же начинает подозрительно поводить своим орлиным носом с небольшой, аристократической горбинкой и… тоже принимается заметно морщиться, будто от зубной боли.
– Костик, это от тебя так... гм... своеобразно пахнет? – спрашивает он, глядя на меня с нарастающим подозрением.
– Чем именно? – пытаюсь уточнить, ничего не понимая.
– Ну... фекалиями, – смущённо бубнит он, подбирая научный термин.
– Чем-чем? – переспрашиваю, ибо слово мне незнакомо.
– Продуктами человеческой жизнедеятельности, экскрементами... – он пытается смягчить формулировку.
Я снова глупо хлопаю глазами.
– Ч-чем? – начинаю догадываться, чувствуя, как внутри всё холодеет.
– Человеческим навозом! – громогласно и жизнерадостно выпаливает проходящий мимо Лёшка Трушков и начинает громко, обидно ржать, запрокидывая голову.
– От меня?! – я в ужасе подношу обе ладони к самому носу, судорожно, глубоко принюхиваюсь, но абсолютно ничего не замечаю, никакого постороннего запаха.
– Именно от тебя, можешь не сомневаться, – подтверждает Васька, демонстративно зажав нос двумя пальцами и отступив на шаг. – Может, ты поскользнулся в школьном туалете и вляпался?
– Я туда не ходил уже пару часов… Ах, вот оно что! – на меня нисходит внезапное озарение. – Это всё твои хвалёные феромоны, Менделеев ты несчастный! – в ярости отвечаю ему резко, шёпотом.
– Да не может такого быть, – неуверенно мотает головой Ковалёв, бледнея на глазах. – Я же всё перепроверил...
Звенит звонок на урок, и ребята гурьбой возвращаются в класс после большой перемены. Почти сразу же со всех сторон начинают раздаваться возмущённые восклицания в форме неудобных вопросов: «Кто навонял?», «Кто поддал газку?», «Кто обделался?», «Кто в кучу наступил на улице?» и тому подобное. Довольно быстро многие головы, поводя носами, словно по команде, начинают поворачиваться в мою сторону. Я чувствую, как начинают гореть щёки и уши.
– Ну, Васька, ну, погоди! – рычу сдавленно и пулей лечу вон из класса, мечтая только об одном – исчезнуть, провалиться сквозь землю. Не выходит: на самом пороге я нос к носу сталкиваюсь с математичкой, Ларисой Борисовной. Она, ощутив исходящий от меня мощный, концентрированный аромат, инстинктивно, почти рефлекторно отшатывается в сторону, прижимая журнал к лицу, стараясь им от запаха отгородиться.
– Костя, что у тебя случилось? – спрашивает она интеллигентно, а по глазам вижу: уже молниеносно сделала вывод, что я постыдно обгадился прямо на уроке.
– Лариса Борисовна, мне срочно надо выйти в туалет, можно? – бормочу скороговоркой, не поднимая взгляда.
– Конечно, иди, конечно, – говорит она, поспешно освобождая проход.
Я вылетаю из класса со скоростью спринтера, а в туалете лихорадочно сдираю с себя рубашку, хватаю с подоконника твёрдый кусок хозяйственного мыла и начинаю яростно, до красноты тереть и смывать расплывшееся пятно на груди. Та же мучительная процедура повторяется с пиджаком. Но вся беда, трагедия моя в том, что я совершенно, абсолютно не ощущаю этого проклятого запаха!.. Почему так получается, а? Что за жестокая шутка физиологии?
Старательно, до хруста в пальцах выжав мокрую, холодную ткань, напяливаю её обратно на себя и понуро, как побитый пёс, бреду обратно в класс. Стоит мне показаться на пороге, как все тридцать пять человек, словно по единому сценарию, начинают демонстративно и громко фукать, зажимая носы пальцами. Исключений ровно двое – Васька, который сидит тише воды, ниже травы, боясь поднять глаза, и Лариса Борисовна, которая из чистого педагогического такта участия в этом безжалостном остракизме не принимает.
– Лариса Борисовна, – тихо говорю, понимая, что этот день безнадёжно и окончательно испорчен, – я, кажется, чувствую себя неважно...
– Понос у него открылся, – авторитетно заявляет кто-то из вредных девчонок, и весь класс взрывается новым приступом хохота.
– ...Можно мне, пожалуйста, домой? – заканчиваю я униженным шёпотом.
– Да, разумеется, Костя, иди, – милостиво разрешает она.
Лихорадочно собираю разбросанные вещи и пулей покидаю класс. Перед самой дверью бросаю на Ваську один-единственный, но красноречивый взгляд, полный мрачного обещания. Ну, погоди у меня, светило химической науки, гений органического синтеза!