Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Пионерская зорька. Часть 10
– Значит, так, молодёжь, слушаем меня предельно внимательно! – Лариса Григорьевна, наша неугомонная химичка, как всегда, пребывает в состоянии непрерывного, почти броуновского движения. Её жесты, мимика, перемещения по классу – всё это напоминает сплошную, переливающуюся через край ртуть, причём чаще всего абсолютно хаотичную, лишённую какой-либо видимой логики и вектора. Недаром именно она ведёт у нас химию – предмет, в котором сама стихия беспорядочных реакций и превращений.
Правда, надо честно признать, делает она это не слишком хорошо, поскольку всегда жутко торопится, словно за ней кто-то невидимый гонится с секундомером. Мел в её тонких пальцах так и крошится, так и осыпается белой пылью, пока она судорожно, с лихорадочной скоростью водит им по коричневой, видавшей виды поверхности доски. Она тут же, не давая себе труда проверить написанное, стирает нацарапанное подвернувшейся под руку сухой тряпкой, выводит громоздкие формулы заново, опять допускает досадную ошибку в индексах и коэффициентах, замечает это, снова стирает – и этот бесконечный, лихорадочный цикл повторяется раз за разом.
Потому у неё среди учеников даже прижилась меткая, хоть и не слишком почтительная кличка – Торопыга. Теперь она решительно вышла вперёд, к первой парте, тщательно вытирая об вафельное полотенце только что старательно вымытые после меловой пытки руки, и её глаза горели каким-то новым, торжественным огнём. – Завтра состоится очень важное, я бы даже сказала, судьбоносное событие – экскурсия на нефтеперерабатывающий завод!
По классу тотчас пробегает удивлённо-радостный, взбудораженный гул, словно по улью.
– А что там, собственно, такого интересного может быть? – с лёгким оттенком скепсиса интересуется Аня Денисенко, поправляя белоснежный воротничок. Вот не нравится она мне чисто внешне, никак не могу с собой совладать – слишком уж крупная, дородная, с этими своими пышными плечами. Но голос у неё... Совершенно особенный, про него разговор отдельный. Глубокий, грудной, мягкий, обволакивающий, словно тёплый плед в морозный вечер. Таким бы бархатным голосом исключительно детские сказки по радио озвучивать: пару минут послушаешь – и всё, поплыл, баюшки-баю, сон сморил.
– Как это «что интересного»?! – поражённо вскидывает тонкие, в ниточку выщипанные брови химичка, и её лицо выражает искреннее, почти детское недоумение. – Это же одно из самых крупных и передовых промышленных предприятий всей нашей области! И между прочим, его возводили с нуля такие же, как вы, молодые энтузиасты со всех концов необъятного Советского Союза. Это же Всесоюзная ударная комсомольская стройка! – Лариса Григорьевна говорит столь воодушевлённо и пламенно, что ей, честное слово, впору со сцены стихи Маяковского читать. Хотя вряд ли у неё получилось бы – на половине поэмы обязательно забыла бы текст, уж слишком она вечно куда-то спешит, слова глотая.
Дальше Торопыга рассказывает нам об этом величественном заводе, где нефть превращают в полезные вещи, довольно интересно и увлекательно, и потому к финалу урока подавляющее большинство класса соглашается поехать на экскурсию. А почему, собственно, нет? Твёрдо обещали выделить от завкома комфортабельный, мягкий автобус «Икарус» с высокими спинками кресел, вкусно и сытно покормить в заводской столовой комплексным обедом. Но самое главное, самое восхитительное – мы там проведём целый день, нас официально, приказом директора, сняли с нудных уроков! Ура! Стоит мне об этом подумать, как немедленно бросаю свой привычный, затаённый взгляд украдкой на Лену, сидящую по диагонали. И у меня начинает сладко, томительно щемить сердце где-то в глубине груди.
Что же я за безнадёжный дурак такой, в самом-то деле? Какая к лешему столовая, какие уроки, о чём я вообще размышляю?! Там же будет Лена! Моя несравненная Леночка! Ах, как же невыразимо приятно и волнительно даже просто думать о ней про себя вот так – «моя», хоть и знаю, что это пока совсем не соответствует действительности. Я тихо вздыхаю и погружаюсь в сладкие мечты о том, что во время завтрашней экскурсии надо во что бы то ни стало держаться к ней как можно ближе. Может быть, даже заговорить наконец получится, без дурацких феромонов и прочей ерунды. Или просто начать болтать о каких-нибудь пустяках, ни о чём конкретно, но для меня даже эти ничего не значащие слова станут поистине великим, эпохальным событием.
Тихая, тёплая радость разливается по всей душе, словно масло по горячей сковороде, и вечером я воодушевлённо, захлёбываясь от восторга, сообщаю родителям за ужином о предстоящей поездке. Мама тут же начинает суетиться и собирать мне с собой бутерброды и чай в термосе, хотя я говорю, что нас обещали кормить. «А пока вы ехать будете, что есть и пить станете?» – спрашивает она.
***
На следующее утро, ровно в восемь ноль-ноль, когда солнце уже поднялось над крышами, но ещё не успело растопить утреннюю прохладу, мы всем своим галдящим, разношёрстным классом нетерпеливо толпимся на асфальтированном школьном дворе. Через несколько минут появляется Лариса Григорьевна, держа в одной руке заветный список учеников, а в другой – авторучку, и начинает методично, как наседка пересчитывающая цыплят, считать нас по головам, сверяясь с бумагой.
Затем по одному, строго пофамильно, запускает в распахнутые двери новенького, сверкающего на солнце «Икаруса». Я бы очень, отчаянно хотел сесть рядом с Леной, но у меня, увы, решительно не получается. Заветное место около неё молниеносно, словно по боевой тревоге, занимает Катя Евдокимова – маленькая, ниже всех в классе ростом, невероятно подвижная и вечно улыбчивая девушка, похожая на солнечный зайчик.
Я про себя, в своих тайных мыслях, давно прозвал её Мышкой. До чего же юркая, прыткая особа! Вот и теперь: не успел я глазом моргнуть, буквально на долю секунды замешкался, поправляя сумку, как она уже возле Лены восседает как ни в чём не бывало и начинает что-то щебетать ей на ухо. Впереди важно, как две гвардейские статуи, уселись неразлучные Баныкина с Денисенко, мы с Васькой вынужденно расположились прямо позади них.
Ковалёв всю недолгую дорогу без умолку, захлёбываясь от переполнявшего его энтузиазма, рассказывал мне о том, как стратегически важен этот нефтеперерабатывающий завод для всей нашей области и страны в целом. Какие виды ценнейшей продукции он выпускает, сколько всего невероятно полезного можно сделать из обычной, казалось бы, нефти при помощи химии...
У меня уже через двадцать минут голова начинает пухнуть от обилия специфической информации, но остановить вошедшего в раж Ваську означает нанести ему кровную, смертельную обиду. Он уж если вошёл в свой болтливый лекторский раж, похожий на словесный понос, то будет трещать без передышки, пока не выдохнется и не устанет сам. До завода ехать примерно час, а это для Ковалёва – сущий пустяк, раз плюнуть, он же у нас будущий светила химической отрасли, помешанный на формулах, потому трещать о своей любимой науке может намного дольше любого нормального человека.
Я же тем временем украдкой, стараясь, чтобы никто не заметил моего жгучего интереса, посматриваю в узкий промежуток между впереди стоящими высокими креслами. Слева, у окна, сидит моя прекрасная Лена. Они о чём-то негромко, интимно щебечут там с Мышкой, и мне до боли, до скрежета зубовного страшно хочется подслушать, о чём именно они говорят, но как это сделать?
Васька без продыху про свою дурацкую нефть – бу-бу-бу... Приходится терпеливо и обречённо слушать его, а попутно я незаметно, словно ищейка, берущая след, тяну носом воздух. Мне отчётливо, до головокружения кажется, что от Лены пахнет то ли хвойным мылом, то ли какими-то нежными, едва уловимыми духами вроде ландыша. Как бы я хотел в этот момент оказаться рядом, зарыться лицом в её густые русые волосы и жадно, полной грудью вдыхать этот божественный аромат! Мечты, мечты...
***
На проходной завода, в небольшом, стерильно чистом вестибюле с плакатами-инструкциями по технике безопасности на стенах, каждому из нас торжественно вешают на шею на широком ремне так называемый «Самоспасатель» – компактное средство индивидуальной защиты органов дыхания в герметичной сумке. Строго поясняют: категорически запрещено снимать, носить при себе во время всей экскурсии обязательно, такова техника безопасности.
Солидный, представительный мужчина в зелёной униформе с заводскими нашивками монотонно зачитывает нам инструкцию, чеканя слова: прибор «предназначен для обеспечения безопасного и оперативного выхода людей из опасной и потенциально опасной для жизни атмосферы с критическим недостатком кислорода или загрязнённой отравляющими, вредными веществами в случае аварии, пожара, а также других непредвиденных чрезвычайных ситуациях».
Мы, подростки, слушаем его наставления вполуха, откровенно скучая, а сами с жадным любопытством крутим головами на триста шестьдесят градусов. Я такого замысловатого, сложнейшего хитросплетения огромных металлических труб всевозможных диаметров в своей жизни ещё никогда не видел. Настоящий фантастический металлический лабиринт, густо усеянный мигающими датчиками, вентилями, кранами, предупреждающими табличками и прочей непонятной атрибутикой.
Как только рабочие во всём этом хитросплетении разбираются? Ведь неподготовленному человеку непонятно решительно ничего! Нас неспешно ведут мимо гудящих цехов, обстоятельно рассказывают, показывают жестами, подробно отвечают на вопросы. Больше всех восторга и живейшего интереса испытывает, конечно же, сияющий Васька. На его худом, одухотворённом прыщавом лице – выражение настоящего, неподдельного блаженства. Словно он не на завод попал, а прямиком в рай для нефтехимиков. Он задаёт уйму каверзных, специфических вопросов, порой ставя экскурсовода в откровенный тупик, и тот лишь растерянно разводит руками.
Я стараюсь держаться как можно ближе к Леночке, не отходить от неё ни на шаг. Неуклюже, невпопад шучу, когда только выдаётся такая возможность, и она даже смеётся – звонко, заливисто, – что меня страшно, невероятно радует, окрыляет. Где-то читал в каком-то умном журнале, что лучший и проверенный веками способ произвести на девушку хорошее, неизгладимое впечатление – это заставить её рассмеяться. У меня получается! Значит, может быть, ещё не всё потеряно, и мы с ней когда-нибудь...
Нас ведут в главное здание стеклянной заводской администрации, мы гурьбой, несколькими группами (в одну кабинку такая орава не поместится) поднимаемся на просторном лифте и выходим на открытую всем ветрам крышу. Вид отсюда открывается такой головокружительный, такой захватывающий дух, что невольно забываешь, как дышать. Весь исполинский, раскинувшийся на многие гектары нефтяной завод как на ладони, словно игрушечный макет! Я заворожённо, не в силах оторвать взгляд, смотрю на стройные ряды гигантских бетонных труб, уходящих в самое небо, а вдали, у горизонта, виднеются высоченные, ревущие горящие факелы, выбрасывающие языки оранжевого пламени.
– Как же здесь невероятно красиво... – вдохновлённо, почти шёпотом произносит Лена, и её глаза блестят.
– Словно в какой-то другой, фантастический мир попали, верно? – подхватываю я, не веря своей смелости.
Она поворачивает голову, смотрит на меня долгим взглядом и улыбается той самой, лучистой улыбкой, от которой у меня всё переворачивается внутри.
– Точно, – отвечает она задумчиво. – Только что именно об этом подумала, а ты буквально с языка снял.
Моя счастливая улыбка становится настолько широкой, что, кажется, ещё чуть-чуть – и она порвёт мне рот до самых ушей. Мы стоим рядом, почти касаясь локтями, и смотрим на расстилающийся перед нами индустриальный пейзаж, а потом неугомонная Торопыга начинает хлопать в ладоши и громко говорить, что, мол, пора уже спускаться вниз. Нас давно ждут в заводской столовой, обед стынет.
С радостным, голодным галдежом мы спешим вниз по лестнице. Я снова упорно, настойчиво стараюсь быть как можно ближе к Лене, и Мышка начинает на меня строго, подозрительно поглядывать, чуя неладное. Чего это, мол, ты, Парфёнов, постоянно лезешь без очереди, всё время оттирая её в сторону? Приходится делать невинное лицо и притворяться, будто это происходит чисто случайно, само собой.
Мы идём весёлой, разномастной гурьбой снова мимо шумящих цехов. В одном из них массивная железная дверь почему-то слегка приоткрыта, хотя остальные были наглухо закрыты. Я бросаю рассеянный взгляд на эту щель и тут же спотыкаюсь, чуть не падая на асфальт: на левом кеде коварно развязался шнурок. Приходится остановиться, присесть на корточки, чтобы спокойно его завязать. Класс между тем всё уходит и уходит вперёд, ускоряя шаг в предвкушении обеда, и мне бы очень не хотелось потеряться одному на огромной, незнакомой территории предприятия.
Расстояние до одноклассников всё увеличивается, вот до них уже метров семьдесят. «Ничего страшного, быстро догоню», – успокаиваю я себя, затягивая узел. И в этот самый момент со стороны того самого цеха, слева от меня, раздаётся резкий, оглушительный хлопок, похожий на взрыв петарды.