Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 19
Всю ночь я проворочался с боку на бок, безуспешно пытаясь уснуть и напряжённо размышляя, как бы мне половчее, не вызывая подозрений, выведать у Лёшки Трушкова, где он раздобыл те загадочные дорогущие болгарские сигареты. Сумма, которую он выложил за целый блок – если он про него не соврал, – никак не вязалась с его скромными карманными деньгами.
Мысль работала, как заведённый мотор, перебирая варианты один за другим, и лишь под утро в голову пришла одна, как мне показалось, довольно удачная идейка. Выполнить её, однако, удалось только следующим утром, когда мы снова тряслись в кузове ЗИЛа по пыльной дороге на бахчу. Я, улучив момент, подсел поближе к Ромке Санжапову, который, пользуясь тем, что начальство далеко, втихаря покуривал, и спросил, стараясь придать голосу оттенок заговорщицкой доверительности:
– Слушай, Роман, ты же у нас куришь, да?
– А что, не видно? Тебе-то что за дело? – он удивлённо поднял брови, явно не ожидая такого вопроса от меня, известного трезвенника и некурящего.
– Понимаешь, тут такое деликатное дело... – мне пришлось на ходу выкручиваться и безбожно врать, сочиняя на ходу правдоподобную легенду. «Но ведь я же исключительно ради восстановления справедливости стараюсь, не для себя», – нашёл себе шаткое, но спасительное моральное оправдание. – Мне всегда втайне хотелось попробовать закурить. По-взрослому.
– Тебе?! – поразился Ромка так искренне, что даже поперхнулся дымом и закашлялся. – Вот уж от кого не ожидал, так это от тебя, Парфёнов. Ты ж у нас всегда правильный был, комсомольский активист.
– Да, а что в этом такого криминального? У меня вот дядька родной курит, например. Только он «Приму» без фильтра, а она страшно противная, от неё во рту как будто кошки нагадили.
– Пробовал уже, что ли? – усмехнулся одноклассник.
– Было разок, по глупости. Затянулся как-то на балконе, пока родителей не было дома, кашлял потом долго, до слёз, едва не вывернуло. Но, понимаешь, хочется ещё раз попробовать, только что-нибудь поприличнее. Потому как «Прима» эта – дрянь редкостная. Ну, ты же меня понимаешь, да?
Санжапов скрипуче, словно несмазанная дверь, похихикал, явно забавляясь моей историей.
– Ясное дело, противные. Но лучше такие, чем совсем ничего. Ну, а от меня-то ты чего конкретно хочешь? Сигарету стрельнуть захотел? Так у меня, извини, только такие, – и он, хмыкнув, достал из кармана мятую пачку «Памира» и продемонстрировал издалека. – «Нищий в горах» называется, дешевле только даром. Гадость страшная, не табачок внутри, а какая-то сорная трава, но других всё равно нет, не обессудь.
– Нет, мне бы с нормальным фильтром, как у импортных, – ответил я, качая головой.
– Других не держим, увы.
– А вот я у Лёшки Трушкова видел хорошие, болгарские, в белой пачке. С латинскими буквами.
– Так в чём проблема? Сам у него и попроси, раз видел.
– Он мне не даст, – я покачал головой, делая печальное лицо. – Мы с ним немного в контрах, поссорились недавно.
– Из-за чего? – с любопытством поинтересовался Ромка, подаваясь вперёд.
– Да так, пустяки, – неопределённо пожал я плечом, не желая вдаваться в подробности.
– Ладно, уговорил, добуду я тебе эту чёртову сигарету, так и быть, – неожиданно смилостивился Санжапов. – Но с тебя причитается.
– Знаешь, а ты его ещё заодно по-дружески спроси, где он их вообще берёт, – добавил я как бы между прочим. – Нас же в сельпо не отпускают, родители привезти тоже не смогут. А сигареты дорогущие. Может, он секретный источник знает?
– Какой же ты у нас любопытный, Парфёнов, – подозрительно прищурился Ромка, глядя на меня изучающе.
Я широко, простодушно улыбнулся, прикинувшись наивным дурачком, и Санжапов отстал, потеряв интерес. Когда пришёл долгожданный час обеда, он подошёл ко мне, отозвал в сторонку и протянул одну-единственную сигарету – с фильтром, в красивой белой оболочке.
– На, держи, пользуйся на здоровье. Лёшка сказал, что с собой из дома целый блок привёз, представляешь. У него, оказывается, дядька в загранку ходит на торговых судах. Чёрное море, порт Варна, Болгария. Оттуда и привозит всё. Щедро угостил племянника перед отъездом, – сообщил Ромка, явно удовлетворённый выполненным поручением.
Мне пришлось сделать вид, что я несказанно, до небес рад и счастлив. Бережно, словно величайшую драгоценность, положил сигарету в нагрудный карман рубашки.
– Прикурить дать? У меня спички есть.
– Нет, спасибо, я лучше вечерком, в тихой спокойной обстановке, чтобы никто не мешал наслаждаться. Да и не могу здесь, сам же понимаешь, активист и всё такое. Надо соответствовать.
Версия Лёшки выглядела стройной и вполне правдоподобной – дядька-моряк, загранка, болгарские сигареты... Но что-то меня в ней всё равно смутно царапало, не давало покоя, хотя я и гнал от себя дурацкие подозрения.
Между тем старший лейтенант Гаппаров продолжал упорно искать неуловимого преступника. Он методично опрашивал всех в лагере, одного за другим, мы несколько раз видели его одинокую фигуру в милицейской форме, идущей мимо по пыльной, сонной улице Пятибугров, заглядывающим в каждый двор.
Лицо старлея было озабоченным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами от недосыпа. Я живо представляю, как ему сейчас нелегко! Наверное, всё начальство, от районного до областного, готово с бедного участкового три шкуры спустить и стружку снять, только чтобы он поскорее раскрыл это дерзкое преступление. Полсотни тысяч рублей – сумма по местным меркам астрономическая, за такое по головке не погладят.
Дерзкая кража из Сберкассы на несколько дней стала для нас, школьников, главной, доминирующей темой всех разговоров. Даже наши обычные романтические посиделки под бренчание расстроенной гитары, и те чаще всего скатывались к горячим, но бесплодным предположениям, кто бы мог ограбить несчастную Сберкассу. Гипотез и версий было множество, одна фантастичнее другой, а толку – ровно ноль.
А через пару дней со мной стряслось такое, что пришлось наотрез отказаться от дальнейших поездок на бахчу – у меня совершенно внезапно, ни с того ни с сего началась сильнейшая, изнуряющая аллергия.
Откуда она взялась, я до сих пор толком не знаю. Но сначала начали предательски чесаться глаза, будто в них насыпали мелкого песка. За ней последовала носоглотка, словно там кто-то невидимый шаловливо водит туда-сюда тонким гусиным пёрышком. Я принялся безостановочно чихать – громко, мучительно, раз по десять подряд, – а прозрачные сопли стали сущим наказанием. Высморкаешься в платок, а они через минуту опять, как вода из плохо закрытого крана.
Умоешься ледяной водой, и на некоторое время становится полегче, потом снова накатывает волна. Сначала я по наивности решил, что это обычная летняя простуда. Пошёл вечером к врачу, который приехал с нами из города и поселился в отдельном домике вместе с другим руководством.
Это была на редкость симпатичная, лет тридцати с небольшим, молодая женщина с длинными русыми волосами, убранными в пучок, и очень похожая лицом на певицу Сенчину – ту самую, что поёт про Золушку и «Хоть поверьте, хоть проверьте». Её даже звали так же – Людмилой. Только отчество было другое, и фамилия – Людмила Игоревна Костенко.
Врач внимательно, без спешки посмотрела меня, проверила горло, послушала дыхание, измерила температуру и авторитетно говорит:
– У тебя, Костя, никакая не простуда, а самая типичная сезонная аллергия. Видимо, на какое-то местное степное растение – полынь, лебеду или что-то в этом роде. Прости, но помочь тебе радикально здесь особенно нечем. Разве только могу дать таблетку одного препарата. Но с ним категорически нельзя работать, – это сильное снотворное.
– А зачем мне тогда снотворное, если я не сплю? – удивился я.
Врач терпеливо объяснила: берёшь таблетку, тщательно толчёшь в порошок, засыпаешь в пустую бутылочку из-под лекарств, разводишь водой и закапываешь в нос.
– Такой вот нехитрый самодельный антигистаминный препарат, – пояснила Людмила Игоревна, пожав плечами. – Прости, но всё остальное, увы, можно достать только в городе, в аптеке, а туда пока никто не едет.
Я согласно кивнул. Костенко сама, своими руками сделала мне спасительный раствор, но когда закапала первый раз, едва не заорал от неожиданной боли – так сильно стало... не щипать даже, а буквально драть носоглотку изнутри. Словно туда засунули железную щётку и поводили. Аж слёзы брызнули из глаз ручьём.
Но вскоре эта острая боль прошла, и врач оказалась абсолютно права: меня начало неудержимо клонить в сон. Я поблагодарил Ларису Игоревну и ушёл, а следующим утром, на построении, подошёл к хмурому физику и попросил официально освободить меня от поездок на бахчу.
– Не думал, что ты, Костя, лентяем окажешься, – покачал он укоризненно головой.
– Напрасно вы так обо мне думаете, Леонид Алексеевич, – чуть обиженно, но с достоинством сказал я. – У меня аллергия сильная, сезонная. Можете у Людмилы Игоревны спросить. Она вчера меня обследовала и диагноз поставила.
– Спрошу, конечно, – кивнул начальник лагеря. – И что ты хочешь, куда тебя пристроить?
– Вам виднее, на какое дело поставить.
– Ладно, так и быть. Будешь помощником на кухне. Справишься с такой работой? Там твоя аллергия тебя не будет мучать? – усмехнулся физик.
– Не будет, – буркнул я в ответ, хотя полной уверенности, конечно, не испытывал.
Пока остальные садились в грузовик, я подошёл к Ваське и сообщил, что теперь стану работать в лагере. Одноклассник заметно погрустнел, его лицо вытянулось. Но делать нечего – приказ начальника обсуждению не подлежит. Он хлопнул меня по плечу ободряюще и полез в кузов. Я побрёл к выходу из лагеря, постоял у ворот, подождал, пока «ЗИЛ-130», отчаянно пыля по разбитому асфальту, скроется за поворотом. После пошёл обратно грустный, повесив голову. Наверное, теперь одноклассники обязательно решат, что я специально себе такую болезнь выдумал и симулирую, чтобы не работать в поле. «Ничего, буду стараться здесь, и все поймут, в том числе Леонид Алексеевич: Костя Парфёнов от трудовых обязанностей не отлынивает».
На кухне, пропахшей щами и жареным луком, я нашёл главного повара. Роза Маратовна была женщиной около пятидесяти лет, добродушная, улыбчивая, пухлая татарка с гладкой смуглой кожей, живыми, как маслины, карими глазами, полными губами и внушительным двойным подбородком. Я представился, сказал, что меня сюда отправил начальник лагеря, поскольку из-за аллергии не могу работать в поле. Повар посмотрела на меня с хитрой улыбкой и сказала:
– Иди-ка, милок, в подсобку, возьми мешок картошки. Как почистишь – приноси сюда.
«Целый мешок! – подумал я с тихим ужасом, застывая на месте. – Блин, да я же до обеда не успею! Ребята голодными останутся!» Но отказываться было уже поздно.
Понурив голову, я пошёл в подсобку. Включил тусклый свет, увидел несколько здоровенных мешков картошки, стоящих вдоль стены. Ещё тут были лук, капуста, морковь, свёкла. Слева заметил какой-то странный агрегат, напоминающий наш домашний, старенький и похожий на космический спутник пылесос «Урал». Только рядом ещё какой-то прямоугольный агрегат, и всё вместе стоит на металлической подставке с толстыми ножками. Я подошёл, присмотрелся. Что за диковинный зверь такой?
– Ну что, разобрался уже? – послышался позади насмешливый женский голос.
Я обернулся. Уперев руки в пухлые бока, стояла Роза Маратовна.
– В чём именно?
– В картофелечистке, – усмехнулась она.
– В какой?
– Ой, алла... – она покачала головой, воздев руки к небу. – Да вот же, прямо перед тобой стоит, глаза разуй! Тащи мешок.
Она раскрыла агрегат, я помог высыпать туда клубни. Роза Маратовна нажала кнопку, и картошка внутри закрутилась под действием центробежной силы. Оказалось, внутри есть специальная центрифуга с неровными краями, и она сдирает кожуру с клубней.
– Не забудь принести, – сказала повар и вышла, а я продолжил зачарованно смотреть, как грязно-коричневые картофелины превращаются в светло-жёлтые.
«А ведь преступнику надо было куда-то спрятать деньги, – думал я. – И наверняка их там целая сумка. Ведь кто станет привозить в село крупные купюры? Скорее, по 5 рублей, по 3 или по рублю. Значит, пачек должно быть много. Но держать их в инкассаторской сумке глупо. То есть понадобилась сумка. Или рюкзак. Но второй – это для рыбаков или охотников, с таким просто ходить не будешь. Может, «дипломат»? Вряд ли. Их в городе носят, а здесь редкость. Значит, всё-таки сумка. Ну, не авоська же! И не простая холщовая или болоньевая, – пачки будет заметно. Спортивная! Точно. Надо искать спортивную сумку, притом довольно объёмную».
Я ощутил себя Шерлоком Холмсом, но без доктора Ватсона. Пока картошка чистилась сама собой, освободив мне море свободного времени, я стал вспоминать, у кого в лагере видел спортивную сумку. И вдруг понял: тут таких много. Штук двадцать, не меньше. И что же, лезть в каждую проверять? Глупо и не позволят.
«Если вор среди наших, и он где-то спрятал деньги, надо его напугать. Тогда он постарается их перепрятать. А заставить как? Собака нужна! Ищейка! Но вот где её взять?»
И тут мне пришла на ум одна очень занятная мысль.