Игорь даже остановился.
— Конечно! — возмущенно ответил он. — И алименты платить буду. Что ты из меня какого-то монстра делаешь?
Маша устало посмотрела на него.
— Вряд ли у нас получатся дружеские отношения, — тихо сказала она спустя несколько секунд. — Прости, но таких друзей я себе не выбираю.
Он ничего не ответил. Только зло дернул молнию чемодана. Потом с трудом вытащил тяжелый чемодан в подъезд, постоял пару секунд и пробормотал:
— Ладно… пока, Маш.
Она молча закрыла за ним дверь. Пока лифт гремел и медленно спускался вниз, Маша стояла совершенно спокойно. Даже удивительно спокойно. Но когда металлический лязг окончательно затих и стало ясно, что Игорь действительно ушел — не на неделю, а навсегда — она медленно прислонилась спиной к стене и заплакала. Правда, долго плакать не получилось. Наверное, потому, что она слишком хорошо понимала: утешать ее теперь некому.
***
Минут через сорок Маша наконец вышла из подъезда. За это время она успела умыться холодной водой, кое-как привести лицо в порядок и несколько раз сказать себе, что жизнь не закончилась. Поход в соцзащиту по-прежнему значился в списке обязательных дел, хотя сейчас ей больше всего хотелось забраться под одеяло и никого не видеть хотя бы пару дней.
Но стоило только выйти во двор, как сработал извечный закон подлости. Навстречу шла тетя Галя — соседка с первого этажа, главная хранительница всех местных новостей и человеческих трагедий. Маша коротко поздоровалась и уже почти проскользнула мимо, надеясь избежать разговора, но не тут-то было. Тетя Галя внимательно посмотрела на нее, прищурилась и моментально все поняла. Или решила, что поняла.
— Здравствуйте, Машенька! — всплеснула она руками. — Что это у тебя глаза красные? Плакала, что ли? Ушел?
Последнее слово прозвучало почти с удовлетворением, хотя сверху и было щедро присыпано показным сочувствием.
— Ну ничего, ничего, — тут же затараторила соседка. — Перемелется — мука будет. Ты еще молодая, тридцати нет. Похудеешь, в себя придешь, может, и встретишь кого хорошего. Сейчас это не проблема. Даже с ребенком берут. Мужики нынче, знаешь, и своих-то не растят, а чужих воспитывают.
Маша даже растерялась от такой плотности информации. Тетя Галя, как всегда, умудрилась за полминуты выдать полную характеристику ее нынешней жизни. Вот она — пожалуйста: брошенная мужем, располневшая женщина под тридцать, с ребенком и весьма сомнительными перспективами на будущее. Настроение, и без того лежавшее где-то на уровне промерзшего асфальта, окончательно рухнуло вниз.
Маша почувствовала, что еще немного — и снова расплачется прямо посреди двора. Но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Ирка. Маша ответила, и уже через минуту подруга была в курсе всех новостей. Выслушав короткий рассказ, Ирка трагически вздохнула и глубокомысленно произнесла:
— А что ты хотела? Четверг.
Потом, помолчав секунду, бодро добавила:
— Ладно, не раскисай. Вечером приеду. У меня коньяк есть.
Маша мысленно застонала. Ну зачем она вообще все рассказала? Коньяк она терпеть не могла. Да и встречаться сейчас ни с кем не хотелось — даже с Иркой, которую любила почти как сестру. Просто Маша привыкла переживать беды в одиночестве. Ей всегда нужно было сначала остаться наедине с проблемой, примерить ее на себя, привыкнуть к ней, как привыкают к неудобной обуви. Переспать с тяжелыми мыслями хотя бы одну ночь, рассмотреть ситуацию со всех сторон, постепенно перестать пугаться собственных мыслей. И только потом внутри появлялось спокойствие. Тогда уже находились силы, выстраивался план, становилось понятно, что делать дальше.
А вот разговоры «по душам», жалостливые вздохи, алкоголь и чужое сочувствие — даже искреннее, не как у тети Гали, — сейчас казались совершенно лишними. Но и обижать Ирку ей тоже не хотелось.
***
Занятая своими мыслями, Маша даже не заметила, как дошла до дороги. Нужно было перейти на другую сторону, но пешеходный переход находился далеко, и идти до него не хотелось — казалось, что это лишняя трата сил, которых и так почти не осталось после всего, что случилось за день. Дороги были тяжелые, заваленные снегом: сугробы намело почти в человеческий рост, дворники не успевали расчищать даже тротуары. Маша оглянулась. Автомобилей вроде было немного. «Быстро перебегу», — решила она. Вдоль трассы тянулись огромные снежные валы. Маша поднялась на один из них, цепляясь за плотный наст, и на секунду остановилась на вершине, выбирая момент, когда лучше рвануть через дорогу.
Именно в этот момент все и пошло не так. Позже ей объяснили, что сугроб под ногами неожиданно «поплыл» — снег просел, потерял опору и начал медленно съезжать вниз, прямо к проезжей части. Она сначала даже не поняла, что происходит. Просто земля вдруг перестала быть устойчивой. Маша попыталась удержаться, зацепиться, оттолкнуться, но снег под ней уже жил своей отдельной жизнью. Она сделала еще один шаг — и провалилась вместе с ним, съезжая вниз, прямо на дорогу. Успела только коротко вскрикнуть — больше от неожиданности, чем от боли.
А дальше все смешалось. Шум, движение, резкий визг тормозов, холодный воздух, удар — и резкая остановка. Когда она пришла в себя, Маша обнаружила, что сидит на мокром, грязном асфальте. Рядом, почти вплотную, стояла черная иномарка. А перед ней на коленях оказался молодой мужчина, лет двадцати пяти, с совершенно потерянным лицом. Бледный, растерянный, явно напуганный больше, чем она сама. И почему-то это лицо показалось ей знакомым, хотя она никак не могла понять откуда.
— Девушка! Девушка, вы меня слышите? — торопливо, срывающимся голосом говорил он. — Как вы? Вы в порядке? Господи, ну почему так… я же тормозил, я пытался свернуть… Вас же не должно было задеть… Вы можете двигаться? Где болит?
Он говорил слишком быстро, сбивчиво, как человек, который боится услышать ответ и одновременно не может остановиться.
«Прямо как с ребенком», — мелькнуло у Маши в голове. И она вдруг сама удивилась этой мысли. Потом, почти автоматически, ответила:
— Кажется… все нормально.
Она осторожно пошевелила руками, повертела головой. Боли не было, только сильная растерянность и холод, пробирающийся через одежду.
Мимо продолжали проезжать машины. Кто-то притормаживал, смотрел, но почти сразу уезжал дальше, будто ничего особенного не происходило.
– Полицию надо вызвать! – раздался откуда-то сверху сварливый женский голос.
Маша подняла голову и увидела, что чуть поодаль на вершине сугроба стоят две пожилые женщины и мужчина в огромной меховой шапке, похожей на гнездо.
– Гоняют! Ходить людям негде!..
– Нет-нет, что вы, не нужно никакой полиции, – испугалась она. Не хватало еще застрять здесь — ей же в соцзащиту, а потом на работу. – Я сама виновата, тут нельзя переходить. А со мной все в порядке. Сейчас я встану.
Она хотела подняться, но тут же повалилась обратно. Левую ступню пронзило резкой болью.
– Что такое? – засуетился молодой человек. – Нога, да? Нога болит? Погодите-ка, я посмотрю.
Он принялся осторожно, но неуклюже ощупывать ее ноги. Кучка зрителей наверху заколыхалась, заговорила что-то, но Маша больше не обращала на них внимания. Куда больше ее интересовала собственная ступня. Вдруг перелом? А если придется лечь в больницу, кто будет ухаживать за Аней? Проклятый четверг подкидывал одну беду за другой. В который раз за день в носу защипало, глаза затянуло предательской влагой.
– Вы что, врач? – спросила она, морщась от боли.
– Нет, я геолог, – он оставил неловкие попытки выяснить, что с ее ногой. – Но зато мой близкий друг — самый лучший в городе хирург. Сейчас мы с вами поедем к нему в больницу. Ни о чем не волнуйтесь, все у нас будет хорошо.
С этими словами молодой человек на удивление легко подхватил Машу на руки и усадил в машину. Она заикнулась было, что может испачкать ему сиденье своим грязным пальто, но он только замахал руками:
– Бросьте, это неважно.
В салоне было тепло, уютно, играла тихая музыка и вкусно пахло кофе. Маша заметила на приборной панели небольшой мешочек и поняла, что это ароматизатор. Машина плавно тронулась с места и влилась в общий поток. Некоторое время они ехали молча. Потом молодой человек повернулся к ней и спросил:
– Как вы? Сильно болит?
– Терпимо. И что я за дура такая?
– Вы вовсе не дура, – улыбнулся он. – Просто жизнь сейчас такая... Вечно мы торопимся, несемся куда-то, и получается черт-те что.
В эту минуту он снова кого-то ей напомнил. Но кого? Маша опять не поняла и сказала:
– Да уж, вот и поторопилась. Меня, кстати, Машей зовут, а вас?
– Алексей. Очень приятно познакомиться. Хотя обстоятельства могли бы быть и повеселее.
Внезапно в голове у нее что-то щелкнуло, и Маша, не успев додумать, выпалила:
– Алексей. А случайно не Андреевич?
– Андреевич. – он недоуменно посмотрел на нее. – А откуда вы знаете? Мы разве с вами знакомы?
– Нет, но я тоже Андреевна, – глупо сказала она, помолчала и добавила: – Сейчас я Пономарева, а до замужества была Савченко. А вы ведь тоже Савченко, правда?
***
Короче говоря, выяснилось, что Маша попала под колеса машины собственного брата. Такое, как оказалось, тоже случается. Прошло больше года с того дня, и сейчас Маша уже с трудом представляла, как вообще жила раньше, не зная о Лешке.
Оказалось, что их отец умер от инфаркта в том же году, что и Машина мама. Светлана Николаевна — Лешкина мать и вторая жена их отца — познакомилась с Машей и с Аней удивительно спокойно и просто, без лишних вопросов и напряжения. Так, будто они всегда были частью одной семьи. Аня Светлану Николаевну она почти сразу начала называть бабушкой, и делала это с такой естественностью, что никто даже не пытался ее поправлять. С Лешкой у нее вообще сложилась особая связь. Девочка его обожала — настолько искренне и безоговорочно, что Маше иногда становилось даже немного завидно, хотя она сама понимала, насколько это глупо.
Светлана Николаевна и Лешка были удивительно похожи — не только внешне, но и внутренне. Оба какие-то светлые, простые. В них не было двойного дна, скрытых расчетов или холодной осторожности. Иногда даже казалось, что они немного «не отсюда» — слишком открытые для этого мира.
Лешка пока не обзавелся семьей. Девушки в его жизни появлялись и исчезали с такой скоростью, что Маша и Светлана Николаевна даже не успевали запоминать ни имен, ни лиц. Но осуждать его за это не получалось ни у кого. Было ощущение, что он просто еще не встретил свою женщину. Ту самую, единственную. И когда это произойдет, сомнений не было: более верного и надежного мужа трудно будет представить. Лешка вообще оказался из тех людей, которые не умеют делать «наполовину». Если уж он кого-то принимает — то полностью.
Он неожиданно взял над Машей и Аней шефство, как будто это было его естественной обязанностью с самого начала. Починил в ее квартире все, до чего раньше не доходили руки ни у Игоря, ниу Маши: краны, проводку, замки, даже то, что уже давно считалось «не подлежит восстановлению». Взялся за ремонт квартиры, который годами откладывался. Летом он без особых раздумий свозил Машу с Аней на море — просто потому что «так надо». С Аней он возился охотно и легко: мог часами играть, читать, водить ее куда угодно — в кукольный театр, в зоопарк, в детские кафе, и при этом не уставал, не раздражался и не считал это подвигом. Почти все лето, с мая по сентябрь, Аня проводила на даче у Светланы Николаевны. И обе — и девочка, и «баба Света» — были от этого совершенно счастливы, будто нашли друг в друге идеальную компанию.
К слову, с ногой у Маши все обошлось гораздо легче, чем могло показаться в первый момент: никакого перелома не оказалось, только сильный вывих. Павел — Лешкин лучший друг — справился с этим почти мгновенно, аккуратно и уверенно. Он вообще оказался врачом из тех, к которым сразу появляется доверие: спокойный, собранный, внимательный к каждой мелочи. В свои тридцать три года он уже был кандидатом наук, заведовал отделением и параллельно писал докторскую, не бросая ни пациентов, ни работу.
Пациенты Павла его, как правило, очень любили, и Маша, познакомившись с ним в такой нестандартной ситуации, не стала исключением — ей тоже сразу стало спокойно рядом с ним, будто он умел одним своим присутствием приглушать тревогу.
Постепенно общение между ними стало регулярным. Сначала это были просто разговоры «по делу», потом — уже более теплые, почти дружеские встречи, а затем и вовсе все перешло в отношения, которые уже трудно было назвать случайными. Два месяца назад Павел сделал ей предложение. Маша согласилась без долгих колебаний — и теперь в июне должна была состояться свадьба. Лешка, узнав об этом, был абсолютно счастлив: для него лучший друг становился еще и членом семьи, и эта мысль его искренне радовала.
А Маша при этом иногда ловила себя на странном ощущении нереальности происходящего. Ей казалось, будто все, что с ней случилось в последнее время, — это не совсем жизнь, а какой-то длинный, слишком подробный сон, и она вот-вот проснется. И в этом «пробуждении» рядом обязательно окажется Игорь, прежняя, привычная реальность. От таких мыслей ей становилось не по себе, даже холодно внутри: ведь если однажды действительно понять, что на свете существуют такие мужчины, как Павел, то уже невозможно будет спокойно принять существование рядом с собой бывшего мужа и все, что с ним связано.
Игорь, между прочим, как это часто бывает у людей подобного склада, зарплату по-прежнему получал в конверте и официально платил на дочь ровно ту самую минимальную сумму, которую позволял закон, — двадцать пять процентов от ее «бумажного» дохода. С Лерочкой у него все давно закончилось, их бурная история осталась в прошлом, и теперь свои новые «праздники» он, судя по всему, устраивал уже где-то в других обстоятельствах, с другими людьми. Где именно и с кем — Машу это, к ее собственному удивлению, больше совершенно не волновало.
В общем, если подвести итог, то можно было бы сказать, что жизнь постепенно выстраивалась в нечто новое и устойчивое. Ну и, пожалуй, еще одна маленькая деталь: Ирка, которой предстояло быть свидетельницей на Машиной свадьбе, после всех этих событий окончательно пересмотрела свое отношение к четвергам.
Автор: Белла Ас
---
Летняя дочка
Назвать Любу Григорьеву хорошенькой язык не поворачивался. Никак. При разных раскладах и ракурсах. Можно было на телефон фильтры наложить. Но красавица, которую создали фильтры, уже не была бы Любой. И это считалось бы типичным враньем и очковтирательством. А Люба никогда (ну почти никогда) никого не обманывала. В общем, Люба предпочитала быть самой собой. И во внешности, и в характере. Не нравится – проходите мимо. Вот и все!
Что она имела в арсенале? Если соблазнить кого-нибудь, так и ничего. Ростику Люба от роду небольшого. Ножки коротки, попа тяжеловата. Шее не хватало изящности, плечам – хрупкости. Ну а что ей делать – типичной селянке? Хрупкие лани в деревне не живут. Куда им со своими тоненькими ножонками и ручонками? Они и ведра не поднимут! Да что там ведро – с лопатой в огороде и минуты не продержатся!
Конечно, в Любином Каськове жили всякие женщины, и худышки в том числе. Но до телевизионных див дамам, взращенным на молоке и всю жизнь занимавшимся физическим трудом, ой, как далеко. Всякие «авокадо» и «шпинаты» деревенские есть не могут – им мясо физически необходимо! И работают совсем другие группы мышц, отнюдь «не попочные». Потому Каськовчанки были жилистыми или плотными. Ну а их приземистость диктовали гены, формировавшие облик поселянок много веков подряд.
В юности Люба частенько плакала, взглянув в зеркало: не лицо, а поросячья мордочка. Никакая косметика не помогала. Неопытной рукой Люба пыталась рисовать на веках стрелки и красить губы. Получалась мордочка неумело накрашенного поросенка. Она пробовала модно одеваться, покупая шмотки на стихийном рынке около магазина. Получалось смешно. Все эти топы и джинсы с низкой посадкой, сногсшибательно смотревшиеся на прозрачных моделях, на Любе сидели… как одежка на мопсе Фунтике, собачке главы местной администрации.
В общем, плюнула Люба на себя еще тогда, во времена стихийных рынков. Безразмерные кофты и легинсы – повседневная Любина одежда до сих пор. Слава богу, люрекса нет. И леопардовых принтов.
Типичная тетка. Ну и что? Люба жила себе в Каськово и нисколько не переживала по поводу внешности. Замуж ее взяли в двадцатилетнем возрасте. Муж Тимофей свою Любашу любил и такую, даже ревновал. Обыкновенный парень, коренастый и невысокий, похожий на супругу, как брат-близнец. Красавцев в Каськово тоже не водилось. А он и не заморачивался – ему не в кино сниматься. У него работа тяжелая. А Любка, жена, хорошая и добрая. И готовит, как богиня.
Потому и любил Тимофей, находясь по праздничному случаю в легком подпитии, называть благоверную «Богиней». Кстати, совершенно искренне, и других баб ему даром не нать! Вот так!
Жизнь у Григорьевых сложилась замечательно. Их день подчинялся привычному распорядку: ранний подъем, возня со скотиной, сытный завтрак. Пока Люба мыла посуду, Тимофей заводил свой тарантас, а потом оба уезжали на работу, в соседнее село, где процветал агрокомплекс, возведённый десять лет назад по государственной программе. Для брошенного в девяностые захудалого поселка – манна небесная. Огромному областному городу требовалась свежая, экологически чистая продукция. И город ее получал своевременно и в необходимых количествах.
После смены супруги возвращались домой, снова кормили скотину, чистили хлев и сарай, копались в собственном огороде.
Тимофей возился с тарантасом, ругая его и российский автопром: ракеты в космос отправляют, а машины делать так и не научились! Люба доила коз. В последнее время она увлеклась сырами. Народ сыры Любиного производства оценил за изысканный островатый вкус и свежесть. Уж очень хорош такой сыр с домашним вином и помидорами «черри». . .
. . . дочитать >>