Маша согнулась в тесной прихожей почти пополам, пытаясь стащить с ног зимние сапоги, когда услышала фразу, которой давно боялась. Где-то глубоко внутри она, наверное, ждала этих слов уже не первый месяц, но все равно оказалась к ним совершенно не готова.
— Маш… я тут подумал… — неуверенно начал Игорь. — В общем, нам, наверное, надо развестись.
Вернувшись утром домой после своей так называемой командировки, Игорь старательно избегал смотреть жене в глаза. Про командировку, кстати, Маша почти сразу все поняла. Эту версию он придумал наспех еще в прошлую субботу, когда торопливо собирал вещи и выскочил из квартиры со спортивной сумкой через плечо. Слишком уж суетился, слишком тщательно подбирал слова и слишком бодро уверял, что уезжает всего на несколько дней.
Правый сапог Маша сняла быстро, а вот левый, как назло, снова заупрямился. На нем уже давно барахлила молния — заедала в самый неподходящий момент. Вот и сейчас она дергала маленький металлический язычок то вверх, то вниз, тихо раздражаясь все сильнее. Игорь мельком посмотрел на ее мучения, но тут же отвел взгляд, будто ничего не заметил. Сам он легко сбросил свои дорогие темно-коричневые ботинки и почти сразу ушел в комнату.
На календаре было тридцатое января, четверг. Мáшина лучшая подруга Ирка всегда уверяла, что четверги — проклятые дни. По ее словам, все неприятности неизменно случались именно по четвергам. Правда, беды у Ирки были скорее смешные, чем настоящие: то телефон в метро украдут, то каблук сломается, то она снова разругается с матерью. Маша обычно только смеялась над такими жалобами. Но сегодняшний четверг, похоже, действительно решил подкинуть ей серьезную проблему. Хотя, если быть честной с собой, все началось задолго до этого дня. Не неделю назад и даже не месяц. Что-то медленно ломалось между ними уже давно — возможно, как раз по четвергам, которые с унылой регулярностью повторяются раз в семь дней.
Наконец победив сапог, Маша надела домашние тапочки и пошла в комнату. Игорь стоял у окна спиной к ней. Руки засунуты в карманы, плечи напряжены. Волнуется.
Она молча опустилась на диван и только потом спросила:
— И что дальше?
— В смысле? — Игорь резко обернулся, провел рукой по волосам и нервно взлохматил их еще сильнее. Потом сел в кресло напротив.
Выглядел он действительно плохо. Под глазами темнели круги, лицо осунулось, словно за эту «командировку» он почти не спал. Но даже усталость его не портила.
Вообще Игорь с возрастом стал только привлекательнее. В молодости он тоже нравился женщинам, а теперь будто окончательно вошел в силу. Ростом не особенно высокий, зато подтянутый, хорошо сложенный. Одеваться умел со вкусом. Да и лицо у него было красивое: большие глаза, прямой нос, четко очерченные губы. Только усы Маша терпеть не могла. Какие-то жидкие, светлые, нелепые. Совсем не такие, как у ее отца. У папы были настоящие усы — густые, пышные, почти как у Буденного на старых фотографиях. Когда он целовал маленькую Машу в щеку, усы смешно кололись, она морщилась и хихикала, а отец громко смеялся. Это воспоминание осталось у нее единственным. Родители развелись, когда Маше было пять лет. Отец ушел к другой женщине — и словно растворился. От него в их жизни остались только алименты да редкие разговоры мамы по телефону, после которых она долго ходила сердитая и молчаливая. Сам он больше ни разу не появился. Не приезжал на дни рождения, не звонил, не интересовался, как растет дочь. Наверное, теперь своими роскошными усами щекотал уже другого ребенка — сына от новой жены.
О том, что у нее есть младший брат, Маша узнала совершенно случайно. Лет семь назад мама столкнулась с бывшим мужем на улице. Так и выяснилось, что у Маши имеется единокровный брат Лешка — на четыре года младше нее.
***
Они какое-то время молча сидели друг напротив друга. Игорь — в кресле у окна, Маша — на диване. Наконец Игорь кашлянул и неожиданно будничным, почти светским тоном спросил:
— Аня в садике?
— В садике, — коротко ответила Маша. — Я как раз оттуда пришла.
Аня — это их трехлетняя дочка. В детский сад ее отдали еще в сентябре, но привыкнуть к нему она так и не смогла. Маша вообще подозревала, что дочь втайне радуется болезням. Стоило вечером подняться температуре или появиться насморку, как Аня становилась почти довольной. Потому что это означало: завтра никуда не поведут. А болела она бесконечно. Осень превратилась в сплошной круговорот сиропов, градусников и бессонных ночей. То кашель, то сопли, то воспаленное горло. Казалось, едва ребенок выздоравливает — и все начинается заново. Участковый педиатр только отмахивался:
— Адаптация. Потерпите, мамаша. Все через это проходят.
Маша терпела. А что ей еще оставалось?
Но каждый раз, когда ночью прикладывала ладонь ко лбу дочери и чувствовала жар или слышала, как Аня тяжело сглатывает во сне, внутри все болезненно сжималось. Ее буквально выворачивало от тревоги и бессилия. Впрочем, детские болезни — это вообще отдельная история.
После Нового года Маша устроилась работать прямо в Анин садик — воспитательницей. Образование у нее было педагогическое: до декрета она преподавала историю в школе. Возвращаться обратно, правда, совершенно не хотелось. Школьная бумажная волокита, бесконечные отчеты, родители с претензиями — при одной мысли об этом начинала болеть голова. А в садике хотя бы дочь рядом. Да и график удобнее.
***
Игорь кивнул, будто мысленно отмечая что-то для себя.
— Значит, сегодня ты во вторую смену, — сказал он.
Маша ничего не ответила. Ей вдруг стало удивительно все равно, о чем он спрашивает и что думает. Игорь немного помолчал, потом осторожно произнес:
— Маш… мне кажется, ты не совсем поняла. Я правда хочу развода.
Маша посмотрела на него устало.
— Да все я поняла, Игорек, — сказала она спокойно. — Давай только ближе к делу. Мне еще перед работой надо в соцзащиту успеть зайти.
— В соцзащиту… — растерянно повторил он, словно это слово почему-то задело его сильнее всего. — И ты… не против?
Она усмехнулась одними уголками губ.
— Почему же не против? — сухо ответила Маша. — Очень даже «за».
Со стороны, наверное, могло показаться, что Маша — бессердечная и черствая женщина. Муж сообщает ей о разводе, семья трещит по швам, а она спокойно рассуждает о соцзащите и рабочих делах. Но на самом деле никакой каменной выдержки у нее не было. Просто за последний год она успела выгореть до самого дна.
Роман Игоря с его коллегой Лерочкой тянулся уже почти год, и за это время Маша, кажется, прошла все возможные стадии страдания, о которых любят писать психологи в книжках и статьях. Сначала было отрицание. Потом — неверие. Потом пришли обида, злость, унижение, бесконечное копание в себе, попытки понять, что именно она сделала не так. Истерики тоже были. Еще какие. Она швыряла тарелки в раковину, рыдала до опухших глаз, запиралась в ванной, чтобы Аня не слышала. Тем более что Игорь оказался из тех мужчин, которые не уходят сразу, а предпочитают мучительно растягивать процесс. Будто собаке хвост отрубают не одним ударом, а по маленькому кусочку.
Сначала он сам признался в измене. По его собственным словам, исключительно из честности и порядочности. Сидел на кухне с трагическим лицом, каялся, хватался за голову, даже всплакнул пару раз. Говорил, что совершил чудовищную ошибку, уверял, что любит только Машу, просил прощения и клялся, что больше такого никогда не повторится. Она тогда поверила. Или, может быть, просто очень хотела поверить. Постепенно начала приходить в себя. Смирилась. Заставила себя простить. А потом все повторилось снова.
Только теперь у Игоря была уже совсем другая версия происходящего. Оказалось, виновата во всем Маша. Это она его не понимает. Не поддерживает. Не вдохновляет. Не дает развиваться. Перестала быть интересной женщиной. Слишком погрузилась в ребенка, в быт, в бесконечные разговоры про каши, подгузники и температуру. Запустила себя, располнела, превратилась в унылую домохозяйку. А вот с Лерочкой у него, как он выражался, — эмоции, страсть, фейерверк чувств и настоящий праздник жизни. С Машей же — сплошные суровые будни.
Потом эти два состояния начали чередоваться с удивительной регулярностью. То Игорь объявлял себя последним подлецом, бил кулаком в грудь и говорил, что Маша — главная женщина его жизни. То снова исчезал и с упоением летел запускать свои «фейерверки» с Лерочкой. И так по кругу. Раз за разом.
В какой-то момент Маша с ужасом заметила, что перестает остро реагировать на происходящее. Не потому, что ей стало не больно. Просто организм включил защиту. Невозможно бесконечно жить в состоянии катастрофы. Другое дело, что слово «развод» Игорь произнес впервые.
Сейчас, судя по всему, у него как раз была очередная романтическая стадия. Он снова парил на крыльях любви к Лерочке и домой заглядывал скорее по привычке. Правда, на этот раз почему-то решил соблюдать хотя бы внешние приличия. Сообщал о своих «командировках» и поздних совещаниях, разговаривал по телефону под шум включенного душа, тщательно следил, чтобы от одежды не пахло чужими духами. Даже пару раз попытался изобразить примерного мужа и исполнить супружеский долг. Но Маше такие подвиги были совершенно не нужны. Она прямо сказала ему об этом. Игорь, впрочем, особенно и не настаивал.
***
Почему же Маша сама не подала на развод раньше? Наверное, потому, что до последнего продолжала надеяться. Все ждала: вот еще немного — и Игорь опомнится. Перебесится. Устанет от своей Лерочки и вернется домой окончательно, а не урывками между «командировками» и приступами совести. Ведь когда-то они действительно любили друг друга. Неужели такое может исчезнуть совсем, без остатка? К тому же Игорь всегда был человеком увлекающимся. Его постоянно бросало из одной идеи в другую. Он загорался мгновенно — и так же быстро остывал. Три года назад, например, решил, что станет богатым инвестором. Взял огромный кредит и вложил деньги в какую-то финансовую компанию с громким названием из трех букв. Тогда он ходил вдохновленный, рассказывал про пассивный доход, уверял, что скоро они купят новую машину и квартиру где-нибудь у моря. Пирамида, конечно, очень быстро рухнула. Вместе с ней исчезли и мечты о красивой жизни.
Чтобы расплатиться с долгами, пришлось продать двухкомнатную квартиру, которая осталась Маше после смерти мамы. Ту самую квартиру, где прошло ее детство. После продажи они перебрались в тесную гостинку, где кроватка Ани едва помещалась рядом с диваном.
Поэтому и теперь Маша убеждала себя: может, это тоже временное помутнение. Еще одно безумное увлечение, которое когда-нибудь закончится.
— Маш, я пришел за вещами… — сказал Игорь и после короткой паузы торжественно добавил: — И, конечно, квартира останется вам с Аней.
Маша едва не рассмеялась от этой фразы. Надо же — какая щедрость. Будто речь шла о его личной квартире, а не о крошечной гостинке, купленной в том числе на деньги от продажи жилья ее матери.
Судя по всему, Игорь и сам понял, что сморозил что-то не то. Его лицо сразу изменилось: взгляд стал жестче, губы сжались в тонкую линию. Он всегда раздражался, когда чувствовал себя виноватым или попадал в неловкое положение.
— Слушай, Машуль… — начал он уже осторожнее. — Может, ты сама на развод подашь?
— А то совесть замучает? — спокойно спросила она.
— Ну что ты опять начинаешь?! — вспыхнул Игорь.
Он резко поднялся, подошел к шкафу, распахнул дверцы и принялся вытаскивать свои вещи. Движения стали нервными, резкими. Футболки, свитера, джинсы летели в раскрытый чемодан как попало.
— Я вообще-то нормально с тобой разговариваю, — раздраженно бросил он. — Хочу, чтобы мы остались в хороших отношениях. У нас все-таки ребенок.
— Кстати, о ребенке, — сказала Маша. — Ты собираешься Аню навещать?
Автор: Белла Ас
---