Поводок нагрелся на солнце – пальцы переложили его в другую руку.
Клякса сидела у ног и смотрела на рельсы. Чёрная спина блестела, шерсть была горячей, как асфальт под скамейкой. Катя стояла рядом, переминалась с ноги на ногу.
– Я присмотрю, – сказала Катя. – Не переживай.
– Знаю.
Поезд должен был подойти через пятнадцать минут. Я присела на корточки. Морда Кляксы поместилась в ладони – тёплая, влажная от языка. Такса лизнула в нос.
– Ты веди себя хорошо. Через неделю я вернусь.
Хвост Кляксы вильнул раз, другой.
Катя взяла поводок. Пальцы разжались не сразу – пришлось заставлять себя.
Поезд подошёл. Двери открылись. Сумка перекинута через плечо, поцелуй в горячую голову Кляксы – и шаг в вагон.
Место у окна. Клякса смотрела снизу вверх, уши торчали в стороны. Катя держала поводок крепко, двумя руками, будто якорь.
Поезд тронулся.
В этот момент Клякса рванула. Поводок вылетел из Катиных рук. Такса побежала за поездом – лай, передние лапы подламываются, встают снова, бегут.
– Клякса!
Стекло холодило щёку. Поезд набирал скорость. Чёрная точка бежала, язык вывалился, лапы скользили по раскалённому асфальту.
Платформа кончилась.
Такса остановилась. Села. Смотрела, как поезд уходит в марево над рельсами.
Край сиденья врезался в пальцы.
«Через неделю», – стучало в голове, когда поезд нырнул в тоннель.
*****
Через семь часов – больница.
Дочь лежала на койке. Бледная, тонкая. Стул скрипнул под весом. Пальцы дочери были холодные, пальцы матери – горячие с дороги.
– Мам, – сказала она. – Ты приехала.
– Я здесь.
В ту ночь сон не пришёл. Капельница мерцала зелёной каплей. «Неделя. Вернусь через неделю», – повторялось в голове само.
На третьи сутки дочери стало хуже. Врачи попросили выйти в коридор. Стена была прохладной, телефон в руке – липким от пота.
Звонок Кате.
– Клякса у тебя?
Молчание в трубке.
– Она побежала за поездом. Я видела.
– Не поймала, – голос Кати глухой, виноватый. – Искала весь день. Объявления расклеила. Никто не видел.
Веки сомкнулись сами.
– Приедешь искать? – спросила Катя.
– Не могу.
Палец нажал на красную кнопку. Палата встретила тишиной. Дочь спала. Стул занял своё место у койки, рука дочери – в ладони.
В тот вечер выбор сделался сам. Без крика. Без слёз. Ноги остались в этой палате.
Потому что дочь была в больнице, и врачи не давали гарантий. А Клякса – собака. Собаки выживают.
*****
Месяцы шли.
Лето сменилось осенью. За окном летели жёлтые листья. Дочь училась сидеть, потом вставать, потом ходить по коридору, держась за стену.
Улыбка приходила сама, когда смотрела на неё.
А ночью, когда засыпала, веки закрывались – и вокзал появлялся сам. Платформа. Марево над рельсами. Маленькая чёрная точка, которая становилась всё меньше.
Зимой вопросы Кате про Кляксу прекратились. Ответ был один – не нашли.
Весной дочь вышла на улицу. Опиралась на плечо, и чувствовалось, какая она лёгкая, будто она пушинка.
– Мам, а Клякса где? – спросила она.
– У подруги.
Взгляд ушёл в сторону.
*****
В начале лета дочь выписали. Сказали – нужен покой, наблюдение, но она жива.
Билеты куплены. Поезд унёс обеих.
Всю дорогу в окно смотрели зелёные поля, деревни, станции. На одной платформе такса – чёрная, с торчащими ушами. Поезд прошёл мимо, и стало ясно – это не Клякса.
«Она не могла ждать год», – стучало в висках.
Поезд подошёл к городу в полдень.
Платформа встретила жарой. Воздух был сухой, пахло пылью и цветами с клумбы. Дочь держалась за руку. Ноги сами понесли к выходу.
И вот – она.
Под скамейкой. В тени. Клякса сидела, положив морду на лапы, и смотрела на рельсы.
Ноги остановились. Дочь тоже.
Голова Кляксы поднялась. Уши насторожились. Шерсть свалялась, рёбра торчат – но глаза те же. Чёрные, влажные, с золотым ободком.
Она бросилась. Заскулила. Попыталась встать – лапы подогнулись, тело упало на бок, она вскочила снова и добежала.
Колени коснулись горячего асфальта. Руки обняли чёрную, худую, горячую от солнца.
– Клякса.
Язык лизал лицо. Руки. Пальцы.
Рядом стоял проводник в синей форме.
– Она тут каждый день, – сказал он. – Утром приходит. Садится под скамейку. Ждёт. Кормим кто чем. А на ночь забирал к себе в служебку. Спала на моей куртке. А утром опять сюда.
Пальцы нащупали ошейник – тот самый, старый, потёртый. Грязный, истрёпанный, но целый.
– Спасибо.
Проводник кивнул и ушёл.
Клякса не отрывала глаз. Всё тело дрожало – от жары, от волнения, от того, что не верилось.
– Вернулась. Прости. Вернулась.
Язык лизнул подбородок.
Дочь присела рядом. Потрогала Кляксу за ухо.
– Здравствуй, – тихо сказала она.
Клякса посмотрела на неё. И лизнула в щёку.