В спальне на шесть коек пахло казённым бельём и чужим дыханием. Аля лежала с открытыми глазами и сжимала под подушкой фотографию.
На ней мама. Они вдвоём на качелях. Але тогда было четыре, и мама смеялась. Сейчас фотография выцвела по краям, и Аля боялась, что однажды утром посмотрит – а там никого.
Она не плакала при других. Бесполезно.
Воспитательницы говорили: «Адаптировалась». Дети спали. Аля ждала, когда комната наполнится ровным дыханием, и тогда шептала в подушку одни и те же слова.
– Мама, забери.
Мама обещала. Сказала тогда, у ворот: «Я скоро, ты только подожди». И ушла по дорожке, и сумка у неё была большая, и Аля смотрела, пока та не стала точкой.
Второй год мама не возвращалась.
*****
Вторник. Обычный день. Воспитательница Ирина Викторовна заполняла журнал, потом отвлеклась на разговор с коллегой из соседней группы.
Телефон остался на столе.
Аля смотрела на него три секунды. Потом ещё три. Потом её пальцы сами потянулись к холодному пластику.
Она не умела читать. Но знала: цифры надо нажимать. Наугад. Десять раз. Как учил мальчик Коля из соседней группы, когда показывал игру на телефоне.
Кнопка. Кнопка. Кнопка.
Экран засветился, и Аля поднесла трубку к уху. Внутри что-то загудело – длинно, потом ещё раз. Потом щёлкнуло.
– Алло?
Мужской голос. Усталый, как у завхоза дяди Вити, который всегда курит у крыльца.
Аля сглотнула.
– Заберите меня, пожалуйста. Я хорошая. Я не буду мешать. Я умею мыть посуду.
Сергей держал трубку у уха и смотрел на монитор.
Он подумал: реклама. Или банк. Или кто-то ошибся.
В трубке замолчали. Только дыхание – частое, детское.
– Алло? – повторил он.
И тогда услышал снова.
«Заберите меня, я хорошая».
Сергей замер. Пальцы вцепились в телефон. Он не знал, что сказать. Слова в голове рассыпались, как папки с документами, которые он перебирал минуту назад.
– Как тебя зовут? – спросил он тихо.
Девочка помедлила. Потом шепнула:
– Аля.
И положила трубку.
Сергей смотрел на экран. Сохранил номер. Потом пробил в поиске – определился детский дом на окраине.
Он должен был забыть этот звонок.
Но голос «я хорошая» не выходил из головы.
*****
Вечером Сергей сидел на кухне. Катя грела ужин – разогревала вчерашний суп, потому что сегодня у неё не было сил готовить.
Три года назад они потеряли сына. Авария, больница, тишина в палате. С тех пор Катя экономила силы. На разговоры, на улыбки, на жизнь. Она боялась привязаться к кому-то снова. Боялась, что сердце не выдержит ещё раз.
– Кать, – сказал Сергей.
Она не обернулась.
– Сегодня звонила девочка. Из детдома. Попросила забрать.
Катя замерла. Потом выключила плиту и повернулась.
– Что?
– Она набрала наугад. Наверное, с рабочего телефона. Сказала: «Я хорошая, не буду мешать».
Катя смотрела на него. Глаза у неё стали тёмными, как тогда, в больнице.
– Ты хочешь что-то сделать? – спросила она. Голос был ровным, слишком ровным.
– Я не знаю.
– Мы не справимся, Серёж. У нас самих душа болит.
Он молчал.
Катя сняла кастрюлю с плиты, положила ложку. Потом ушла в спальню и закрыла дверь.
Сергей сидел на кухне один. Слышал, как тикают часы. Как остывает суп.
В субботу он поехал в детдом один.
Катя не поехала.
*****
В приёмной пахло хлоркой и чем-то сладким – может, печеньем, может, чужим отчаянием. Аля сидела на стуле, сжимала фотографию. Увидела его и сразу узнала голос.
Сергей не знал, что сказать. Присел рядом.
– Привет, Аля.
– Вы пришли меня забрать?
Вопрос прозвучал так просто, будто речь шла о забытой на стуле куртке.
– Я хочу познакомиться, – сказал он.
Она кивнула. И замолчала.
Сергей пробыл там час. Потом поехал к юристу.
*****
Прошёл месяц. Документы двигались медленно. Воспитатели говорили: «Нет оснований». Юрист спорил. Сергей приезжал каждую субботу.
Аля ждала.
Катя дома не разговаривала. Уходила в спальню рано. Лежала неподвижно, глядя в потолок. Сергей знал: она не спит. Слышал её дыхание – такое же, как у Али в первую минуту звонка.
Он не знал, что делать.
А потом в субботу Катя не осталась дома.
Она села в машину и сказала:
– Поехали.
Сергей не спросил куда. Он знал.
*****
В приёмной тот же запах хлорки. Та же девочка на стуле.
Катя вошла, увидела её и остановилась.
Аля сидела и сжимала выцветшую фотографию. На ней мама на качелях. Единственное сокровище, которое у неё было.
Катя смотрела на неё долго. Потом опустилась на корточки – хотя спина болела, хотя кости ныли, хотя внутри всё кричало «не надо».
– Ты правда умеешь мыть посуду?
Аля подняла глаза. Серые, внимательные.
– И картошку чистить, – шепнула она.
Катя молчала. Потом протянула руку и взяла Алину ладошку в свои.
– Мы тебя заберём, – сказала она тихо. – Только подожди немного.
Аля смотрела на их переплетённые пальцы. На Катину царапину на руке. И не отпускала.
*****
Через два месяца документы были готовы.
Машина ехала по городу. Осень, дождь, дворники скрипят. Сергей за рулём, Катя на переднем сиденье, Аля сзади.
Она трогает Катю за рукав.
– А вы меня потом не вернёте?
Катя оборачивается. Смотрит на неё долго.
– Нет. Не вернём.
– Почему?
Катя молчит. Потом говорит тихо, но твёрдо, так, чтобы слышал и Сергей, и дождь за окном.
– Потому что мы тебя уже любим. А своих не возвращают.
Аля смотрит на неё. Слёзы текут – она не вытирает.
– Правда?
– Правда.
Катя гладит её по голове. Пальцы не дрожат.
Сергей сжимает руль. Не оборачивается.
Но Аля видит в зеркале заднего вида: он улыбается.
Она достаёт из кармана выцветшую фотографию. Смотрит на маму на качелях. Потом прячет обратно и прижимается к Катиной руке.
Машина едет дальше.