На плите тяжело и глухо булькала вода в огромной оцинкованной выварке. Лена стояла у плиты с пяти утра. Густой мыльный пар стоял под самым потолком тесной кухни в хрущевке, оседая липкой испариной на окне. И Лена методично, с усилием переворачивала тяжелое мокрое белье длинными деревянными щипцами. Руки ныли от усталости, а тонкие запястья покраснели от горячего пара. На стене мерно, словно отсчитывая приговор, щелкали старые ходики. Половина шестого.
А спать хотелось так, что темнело в глазах. Вот уже год она живет в этой квартире, с тех пор как они с Сашей расписались. И каждый день начинается одинаково. Лена вытерла лоб тыльной стороной ладони и потянулась к спичкам, чтобы зажечь вторую конфорку для завтрака.
Дверь на кухню скрипнула. На пороге возникла Антонина Васильевна. Идеальная укладка, ни одного выбившегося волоска, спина прямая, как струна. Свекровь окинула взглядом кухню, и ее губы мгновенно превратились в тонкую, недовольную нитку.
— Воду перелила, — ледяным тоном произнесла Антонина Васильевна, даже не поздоровавшись. — Кто ж столько наливает? Сейчас через край пойдет, всю плиту мне зальешь.
— Я слежу, Антонина Васильевна, — тихо ответила Лена, опуская глаза. — Не перельется.
— Следит она. Пришла на все готовое, в чистую квартиру, и еще огрызается. В наше время мы в коммуналке на пятерых одну конфорку делили, а ты тут газ жжешь почем зря. Заваривай давай, Сашенька скоро встанет.
Лена молча кивнула. Достала с полки заветную картонную пачку — синий слон на желтом фоне, дефицитный индийский чай. Она аккуратно насыпала заварку в пузатый фарфоровый чайник. Свекровь стояла над душой, сверля взглядом каждое движение невестки. От этого взгляда у Лены холодели пальцы, а все внутри сжималось в тугой, болезненный комок. Как ни старайся, а хорошей для этой женщины она не станет никогда.
И вечером того же дня кухонная пытка продолжилась. Лена торопилась налепить пельменей к Сашиному приходу. Она прикрутила к краю стола тяжелую советскую чугунную мясорубку. Металл холодил руки. Она закидывала куски мяса в жерло и с усилием крутила ручку, которая то и дело заедала на жилках.
Антонина Васильевна сидела за столом напротив. Она не помогала. Она наблюдала.
— Кто ж так мясо крутит? — свекровь брезгливо поморщилась. — Дергаешь, как припадочная. Стол мне расшатаешь. И морковку в суп вчера не так порезала, толстыми бревнами. Сашенька такое есть не будет, он у меня к аккуратности приучен.
Лена стиснула зубы, продолжая крутить неподатливую ручку.
— Чему вас только в вашей семье учили? — не унималась Антонина Васильевна, чеканя каждое слово. — Ни готовить, ни убирать. Взяли девчонку из деревни, думала, хоть работящая будет. А толку-то?
В коридоре щелкнул замок. Лена выдохнула с облегчением — Саша вернулся. Он вошел на кухню, сутулясь от усталости, с темными кругами под глазами. Вечно пропадающий в своем НИИ, вечно уставший. Лена с надеждой посмотрела на мужа, ожидая спасения.
Но за ужином кошмар только усилился. Антонина Васильевна положила сыну тарелку и с трагическим вздохом произнесла:
— Ешь, сынок. Уж не знаю, прожуешь ли. Жена твоя мясо так накрутила, что одни жилы остались. Я уж ей говорила-говорила, да разве она слушает мать?
Лена побледнела. Она посмотрела на Сашу. Скажи же что-нибудь. Заступись. Скажи, что пельмени вкусные.
Саша вяло ковырнул вилкой в тарелке. Он перевел взгляд с матери на жену и устало отмахнулся:
— Мам, ну оставь ты ее. Нормальные пельмени. Давайте просто поедим в тишине.
И уткнулся в тарелку. Лена опустила голову, прячая лицо. Он не защитил ее. Снова проглотил обиду, лишь бы не ругаться с матерью, лишь бы ему было спокойно. А то, что Лену каждый день здесь методично уничтожают, его не касалось. Ощущение глухого предательства тяжелым камнем легло на дно желудка. Делать было нечего, она молча доела свой ужин под торжествующий взгляд свекрови.
Да, так и было каждый день. Но настоящая катастрофа разразилась в субботу.
В квартире был день генеральной уборки. Лена с тряпкой в руках вытирала пыль в зале. Сначала она осторожно протерла полированный бок телевизора «Рубин», поправив на нем накрахмаленную белоснежную кружевную салфетку. Затем подошла к главному сокровищу Антонины Васильевны — огромной полированной стенке, занимавшей половину комнаты.
За стеклянными дверцами мерцал чешский хрусталь. Парадный сервиз, тяжелые граненые бокалы и рюмки, за которыми свекровь в семьдесят восьмом году стояла в очереди три года. Трогать их запрещалось категорически, но сегодня Антонина Васильевна приказала вытереть пыль и на стеклянных полках.
Лена открыла дверцу. Руки дрожали от напряжения. Она взяла одну из парадных хрустальных рюмок, чтобы протереть полку под ней. И в этот момент из коридора раздался резкий, требовательный голос свекрови:
— Ты там стекло не заляпай своими руками!
Лена вздрогнула. Пальцы, влажные от волнения, разжались. Тяжелая граненая рюмка выскользнула, ударилась о край полки и с хрустальным, мелодичным звоном разлетелась на сверкающие осколки по советскому ковру.
Время остановилось. Лена смотрела на осколки и не могла дышать.
В комнату вошла Антонина Васильевна. Она увидела рассыпанный хрусталь. Но она не закричала. Если бы она начала топать ногами или ругаться, Лене, возможно, было бы легче. Но свекровь подошла вплотную, и ее лицо превратилось в каменную маску.
— Ты, — тихо, но так, что звенело в ушах, начала Антонина Васильевна. — Ты просто пустое место.
Она говорила медленно, наслаждаясь каждым ударом.
— Три года я за этим сервизом стояла. Ночами отмечалась. А ты пришла и бьешь. Потому что ты ничего в этой жизни не заработала. Ты ничего не стоишь. Ты приносишь в мой дом только разруху. Кто ты вообще такая? Нищета беспросветная. И Сашеньке моему ты жизнь сломаешь, как эту рюмку.
Каждое слово било наотмашь. Лена стояла, опустив руки вдоль туловища, и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно и безвозвратно ломается. Она не стала оправдываться. Она развернулась и, деревянными шагами выйдя из комнаты, направилась по коридору.
Она заперлась в тесной ванной комнате. Щелкнула железной задвижкой. Резко повернула краны — вода с шумом ударила в дно старой чугунной ванны, заглушая все звуки внешнего мира.
Лена опустилась на холодный край ванны. Она схватила с крючка жесткое советское махровое полотенце, прижала его к лицу и рыдала так, что вздрагивали плечи. Слезы лились потоком, обжигая щеки. Ей было жаль себя, жаль своих разрушенных надежд на счастливую семью.
Она сидела под шум воды и отчетливо понимала одну страшную вещь. Саша сейчас сидит в комнате и молчит. Он слышал звон. Он слышал слова матери. И он не вошел, не постучал в дверь ванной, не спросил, как она.
И вдруг стало очень тихо внутри. Лена отняла полотенце от лица. Свекровь сломала их брак, но Саша позволил этому случиться. Больше она так жить не может. Ей всего двадцать лет, и она не останется в этом доме больше ни на один день. Она уйдет.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.