Густой, режущий глаза запах пчелиного яда стоял в квартире уже вторую неделю. Пахло мазью «Апизатрон», старой шерстью и какой-то безнадежной, вязкой усталостью.
Светлана стояла на тесной кухне, механически помешивая в кастрюле макароны. Ей было сорок, но этой осенью она чувствовала себя на все шестьдесят. Работа в проектном НИИ давно перестала приносить радость, превратившись в место, где люди часами обсуждали только одно — где и что сегодня «выбросили» на прилавки. Магазины пустели на глазах. Чтобы добыть синюшную курицу, Свете приходилось отпрашиваться с работы и стоять в очереди с номерками на ладонях. Зарплаты таяли, цены ползли вверх, и казалось, что вся страна медленно погружается в густой, непроглядный туман.
Из зала донесся протяжный стон.
Света вытерла руки о передник и пошла в комнату. Леонид, крепкий сорокапятилетний мужик, лежал на разложенном диване, согнувшись вопросительным знаком. Поясницу туго обхватывал толстый вязаный пояс из собачьей шерсти — гордость и последняя надежда. Спину Леня сорвал жестоко. В сентябре их НИИ традиционно погнали в подшефный колхоз на картошку. Там, под холодным моросящим дождем, таская тяжеленные мешки с корнеплодами к грузовику, он и рухнул в грязную борозду. С тех пор радикулит скрутил его так, что до туалета муж добирался по стеночке.
— Лень, может, еще раз натереть? — тихо спросила Света, глядя на его мучения.
— Да не робит твоя мазь, Светик, — пробасил муж, морщась от боли при попытке сменить позу. — Будто утюг горячий к хребту привязали. И уколы эти поликлинические... вода водой.
И делать было нечего. Лекарства действительно помогали плохо, а больничный подходил к концу. В углу комнаты ровно гудел цветной телевизор «Горизонт» — тяжелый, в полированном деревянном корпусе. По экрану шли какие-то тревожные новости, кажется, анонсировали вечерний выпуск «Взгляда». Тревога с экрана плавно перетекала в комнату, смешиваясь с запахом лечебной мази.
В коридоре резко задребезжал тяжелый дисковый телефон.
Света бросилась к аппарату, чтобы звонок не бил мужу по больным нервам. Сняла тяжелую карболитовую трубку.
— Света! Вы телевизор смотрите?! — голос Ирины Ивановны, матери Светы, срывался на фальцет. Она звонила из своей коммуналки на другом конце города.
— Мам, ну работает бормотограф, а что?
— Переключай на первую программу, живо! — скомандовала мать так, словно от этого зависела жизнь. — Там сейчас установку на добро давать будут! У нас тут вся коммуналка у экранов расселась. Тетя Шура говорит, вчера у мужика язва рассосалась прямо перед телевизором!
Света вздохнула. Мама всегда отличалась доверчивостью.
— Мам, ну какие установки, Леня вон встать не может...
— Вот ради Лени и включай! И воду поставь! Воду в банках неси к экрану, она заряжается! Всё, кладу трубку, начинается!
В трубке пошли короткие гудки. Света недоверчиво посмотрела на телефон, потом на мужа в зале. И вдруг какая-то отчаянная мысль резанула по сознанию: а вдруг? Когда официальная медицина разводит руками, а в аптеках пустые витрины, человек начинает верить во что угодно.
Она метнулась на кухню. Вытащила из-под стола три пустые трехлитровые банки, оставшиеся от летних закруток огурцов. С грохотом поставила их в раковину, торопливо открутила кран. Вода с шумом ударила в стеклянное дно.
— Ты чего там гремишь? — крикнул с дивана Леонид.
— Леня, сейчас лечиться будем, — Света, пыхтя, внесла в зал тяжелые, полные до краев банки и водрузила их на табуретку прямо перед экраном «Горизонта».
Она щелкнула тугим переключателем каналов.
На экране, в абсолютной студийной тишине, сидел седой человек в строгом костюме. Он не пел, не читал стихов и не рассказывал о надоях в колхозах. Он молчал. Его лицо выражало глубочайшее спокойствие. Медленно, словно раздвигая невидимый кисель, он начал делать пассы руками — сверху вниз, плавно, ритмично. Взгляд его был направлен прямо в душу каждого советского зрителя.
Света села на краешек кресла и замерла. В этой тишине, нарушаемой только тихим трансформаторным гудением «Горизонта», было что-то гипнотическое.
— Это что за явление природы? — проворчал Леонид, пытаясь приподнять голову от подушки. — Шарлатан какой-то. Света, убери банки, ты мне экран загородила.
— Тише ты! — зашипела она, не отрывая взгляда от телевизора. — Мама сказала, он лечит. Люди говорят, рубцы рассасываются.
Сеанс длился недолго, но за это время квартира словно наполнилась странным электричеством. Вся страна, миллионы людей в этот момент замерли у экранов, подставив свои болячки, страхи и пустые кошельки под плавные движения рук человека в телевизоре. Им так нужна была опора, хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне.
С того вечера телесеансы стали обязательным ритуалом. Каждый вечер Света выставляла перед телевизором батарею банок. Рядом клала свежий номер газеты «Труд» и открытые тюбики с дешевым детским кремом — всё это должно было «зарядиться» живительной энергией.
Леонид сначала откровенно насмехался. Называл происходящее массовым психозом и просил переключить на футбол. Но жена была непреклонна. Она поила его «заряженной» водой, заставляя выпивать по целому граненому стакану перед едой, и мазала спину кремом, который пролежал под магическими пассами телевизионного целителя.
А через две недели случилось то, что Света до конца жизни будет называть настоящим чудом.
Было обычное серое ноябрьское утро. За окном мел противный снег с дождем. Света заваривала на кухне жидкий чай, как вдруг услышала из зала странные звуки. Не стоны, а уверенные шаги.
Она выглянула в коридор и замерла, выронив кухонное полотенце.
Леонид стоял посреди комнаты. Прямо. Собачий пояс валялся на диване. Муж медленно, с легкой опаской, поднял руки вверх, потянулся. Потом наклонился вперед — раз, другой.
— Леня... — одними губами прошептала Света.
— Светик, — его глаза были круглыми от изумления. — Не болит. Представляешь? Отпустило! Как рукой сняло!
Он радостно взмахнул руками, присел на корточки и легко поднялся. Боль, которая держала его в тисках два месяца, испарилась.
Света закрыла лицо руками и разрыдалась. Слезы лились потоком, смывая усталость, страх за мужа и бесконечное напряжение последних месяцев. Леонид подошел, обнял ее крепко, как в молодости.
Да, скептики из поликлиники сказали бы, что просто прошло время, спал отек, или помогло тепло от собачьей шерсти. Что это классический эффект плацебо, помноженный на веру и отдых. Но для них двоих ответ был очевиден: помог телевизор.
С этого дня Света начала пить воду из банок литрами. Ей казалось, что эта безвкусная, отстоявшаяся водопроводная жидкость наполняет ее невероятной энергией. Она стала быстрее бегать по магазинам, меньше уставать в своем НИИ. Чудо стало частью их быта.
А еще через неделю по кухонному радиоприемнику бодрый голос диктора объявил: знаменитый экстрасенс приезжает в их город. Будет давать «живой» сеанс массового исцеления во Дворце Культуры. Билеты в кассах.
Вечером, когда Леонид уже спал, мирно посапывая, Света тихонько открыла дверцу полированной стенки. Достала толстый том Большой Советской Энциклопедии. Между страницами на букву «К» лежала заначка — тугая пачка красных десятирублевок. Эти деньги она откладывала больше года на новые финские зимние сапоги, потому что старые просили каши.
Света посмотрела на стопку купюр. Сапоги можно и в ремонт сдать, подклеить. А здоровье мужа, энергия, защита от всех бед этого рушащегося мира — бесценны.
На следующий день, отпросившись в обед с работы, она выстояла гигантскую очередь у Дворца Культуры. Домой она вернулась с горящими глазами, прижимая к груди два маленьких картонных прямоугольника. Два дорогущих билета в первый ряд. Завтра они пойдут за окончательным чудом.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.