Похороны состоялись через три дня. Отчим всё организовал сам — сухо, по-деловому, не спрашивая ее мнения, как будто вычеркнув Аню навсегда и из жизни мамы, и из ее родного отчего дома.
Серый ноябрьский день моросил мелким, противным дождём, и редкие капли барабанили по лакированной крышке гроба, пока Анна стояла по другую сторону разверстой могилы. Отчим, увидев её, резко, почти по-военному отвернулся, лишь желваки заходили ходуном на скулах.
Она смотрела, как комья мёрзлой земли глухо ударяются о дерево, засыпая её любимую мамочку, единственную родную душу, тоже ставшую жертвой её Великой Любви. Ветер трепал венки с траурными лентами, и Анна вдруг с ужасающей ясностью поняла: теперь во всём огромном, ставшем чужим мире не осталось ни одного человека, который бы искренне за неё переживал.
Вечером того же бесконечного дня, чтобы не оставаться наедине с огромным, всепоглощающим горем, Анна решила вызвать такси. В ее мыслях не было определенной цели поездки, и она сама не сразу поняла, почему машина, шурша шинами по мокрому гравию, подъехала к её бывшему дому.
Особняк сиял иллюминацией, будто новогодняя открытка, — свет лился из каждого окна, разгоняя осеннюю мглу. Сквозь стеклопакеты доносились громкие голоса, взрывы смеха и звонкие детские крики. В гостиной мелькали тени, там вовсю кипела радостная, праздничная жизнь.
«Они совершенно счастливы без меня, — подумала Аня, и сердце сжалось в тугой, горячий комок тошноты. — Я тут совсем никому не нужна».
В этот момент входная дверь распахнулась, выпустив на крыльцо облако пара и желтый свет. Супруг вышел на крыльцо и увидел стоящее у ворот такси с работающим счетчиком. Подскочив к машине, он рванул дверцу и выдохнул ей в лицо, перегаром и яростью:
— Ещё раз подъедешь, с..ка, к моему дому, я в твоей больнице всем расскажу, какая ты. Не смей даже приближаться к нашим детям!
В ту же секунду мимо него пушистым белым снарядом выскочил Арнольд. Он бросился к хозяйке, захлебываясь радостным лаем, его хвост молотил по воздуху так, будто пытался поднять бурю.
— Привет, моя любимая собачка! — Анна опустилась на корточки, чувствуя, как предательски дрожат губы.
Она прижала к себе теплое, извивающееся тельце и сидела так, пока Арнольдик, скуля от восторга, облизывал ее заплаканное лицо, волосы, ледяные руки.
— Это не твоя собака, не трогай её, — отрезал муж, и в его голосе не было ни злости, ни горечи — только холодная, хозяйская уверенность. — Твоего здесь ничего нет.
— Позволь мне увидеть детей, — жалобно, почти беззвучно попросила Анна.
— Позволяю!
Алексей с издевательской щедростью широко распахнул ворота, но сам встал в проёме, незыблемой скалой преграждая ей путь. Во дворе, залитом светом прожекторов, бегали девочки.
Антонина, одетая в дорогой спортивный костюм, небрежно подкидывала волейбольный мячик и бросала его детям. Заметив Анну, она сделала вид, что только сейчас её увидела, неспешно, покачивая бёдрами, подошла к Алексею и, привстав на цыпочки, собственнически поцеловала его в колючую от щетины щеку.
В этот миг луч прожектора упал на её руку, и Анна вздрогнула, узнав знакомый блеск — на пальце Антонины сияло то самое кольцо, подаренное ей мужем. Бриллиант под лучом прожектора полыхнул холодным синим пламенем, на мгновение ослепив всех, словно беззвучный взрыв.
— Ты что, подарил ей моё кольцо? — выдохнула она.
— Я не дарил! — буркнул муж, и на его лице промелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение.
Антонина тут же, словно обжегшись, спрятала руку за спину и, натянуто улыбнувшись, громко пропела:
— Анна Андреевна, вам пора. Я думаю, вам больше не стоит к нам приходить.
Анна не удостоила ее ответом. Все ее внимание было приковано к двум маленьким фигуркам, что подошли к отцу и робко спрятались за его широкой, как шкаф, спиной. Алена, с пугающей осторожностью глядя на Анну, дрогнувшим голосом прошептала:
— Мама, нам папа сказал, что ты прелюбодейка. А что это означает?
Аня повернулась, сгорбив плечи, словно под невидимой тяжестью, и пошла прочь, волоча отказывающие, ставшие деревянными ноги. Таксист, всё это время делавший вид, что его не существует, уткнулся в телефон.
— Мне нельзя сюда ездить, — прошелестела она сама себе, глядя на уплывающие в темноту сверкающие огни родного дома. — Это невозможно вынести. Я что-нибудь натворю, а страдать будут девочки.
Письма от любимого приходили всё реже и реже, становясь короче и будто вымученнее. Анна с нетерпением ждала весточки, которая все объяснит, даст надежду, придаст силы жить дальше.
На глаза попалась статья: ничем не примечательный заголовок на сером фоне — о чувстве вины и любовном треугольнике. Автор, явно умудренная опытом женщина-психолог, раскладывала всё по полочкам, объясняя, что порядочные мужья никогда не уходят от жён, а отношения с любовницами — всегда лишь хрустальная иллюзия, которая разбивается о быт. Анна переслала статью Серёже, вложив в это нажатие кнопки «отправить» всю свою горечь, и добавила:
«Я ведь знала, что ты идеальный. Порядочный и честный. Порядочные мужчины никогда не бросают своих жен и детей».
Ответ пришёл почти мгновенно, как пощёчина:
«Я тобой горжусь. И что будет делать с этим ЗНАНИЕМ дальше такая умная девушка? Даже не хочется комментировать. Всё вроде бы логично и правильно, но жизнь-то у каждого своя».
«Прости, я больше не хочу получать от тебя письма. Получается, что я всё время использую тебя как жилетку. Надеюсь, это моё последнее жалобное письмо. Прости меня», — напечатала она и закрыла ноутбук, погрузив комнату в кромешную тьму.
... Прошёл год. Анна двигалась, как робот с разряжающейся батареей: заставляла себя ходить на работу, натягивать профессиональную улыбку перед коллегами и пациентами, но по ночам, когда город за окном её убогой квартирки затихал, она выходила на скрипучий балкон и выла — глухо, сжав зубами рукав халата, чтобы не услышали соседи. Несомненно, в их жизни тоже были свои трудности и горести, но вряд ли кто-то жил в таком аду, как она.
Как же она могла быть так слепа? Любовь, словно кислотой, выжгла ей глаза — она не замечала, что у мужа все эти годы была другая женщина. Она никого вокруг не замечала, ни о ком не думала. Убила свою мать, лишилась своих девочек.
А где же те счастливые истории про мужей, что уходят с одним чемоданчиком, оставив детей бывшей супруге? И те женщины ещё смеют жаловаться, что с ними плохо обошлись? Что осталось у неё? Коричневые разводы на потолке, бессонные ночи, пузырьки со снотворным на тумбочке и липкий страх за детей.
Сколько еще терпеть? Год? Два? Пять? И что за это время может измениться?
Дети начнут её ненавидеть и презирать за эту унизительную бедность, за дрожащие руки и потухшие глаза. Папа будет им рассказывать, какая их мама плохая, и как жестоко она с ними поступила, выбрав чужого мужчину вместо собственных детей.
Муж за это время открыл ещё несколько автомастерских — Анна прочитала об этом в колонке новостей, пока пила утренний чай. Газетная бумага пахла типографской краской и чужим успехом.
Последней каплей стала статья молодого, явно проплаченного журналиста о новогоднем корпоративе, с помпой организованном фирмой её бывшего супруга. Статья пестрела восторженными эпитетами, размазанными по всей полосе:
«Все в нашем городе знают о том, что Алексей Алексеевич не только отличный специалист и много помогает городу, но и о том, что он прекрасный отец, переживший тяжелый развод и смело начавший жизнь с чистого листа. Настоящая любовь оказалась сильнее житейских скучных будней и безрадостного существования с бывшей супругой, а его девочки стали новой маме родными».
На всю страницу красовалось фото дружной семьи. Муж по-хозяйски обнимал цветущую Антонину за плечи, а девочки, укутанные в роскошные праздничные наряды, смотрели в объектив с несколько напряжёнными, натянутыми улыбками.
Журналист, не жалея красочных эпитетов, рассказывал о счастливой жене и детях, о благородстве отца и о вечном празднике и благоденствии.
В этот же день пришла короткая эсэмэска от Сергея — он поздравлял её с Новым годом, желая «любви, счастья и друга жизни».
«Какой любви? — мысленно спросила она его, сминая ненавистную газету в ком. — Какого счастья? Какого друга???»
В дверь позвонили. На пороге стояли двое сектантов с безмятежными, фарфоровыми лицами и брошюрами в промокших целлофановых пакетах. Анна, повинуясь внезапному порыву отчаяния, отступила в сторону и пригласила их войти. Они долго, монотонно рассказывали о жизни Иисуса и его жертве во имя людей, а она смотрела на их шевелящиеся губы и не слышала ни слова.
— Скажите мне, — перебила она хриплым голосом, — почему людям позволено отобрать у матери детей, вышвырнуть её из дома, лишить смысла всей жизни? Почему один человек, обладающий просто обыкновенной мужской силой и толстым кошельком, может превратить жизнь другого человека в непрекращающийся ад?
— Библия дает все ответы, почему люди страдают, — заученно ответили сектанты, переглядываясь. — Читайте внимательно Священное Писание.
— А ваша Библия даёт ответ на вопрос, что делать, если женщина полюбила, — слово «полюбила» она выплюнула, как ругательство, — и ничего не может сделать с этой проклятой любовью?
Сектанты как-то странно на неё посмотрели, попятившись к двери:
— Молитесь и ходите в церковь. Любовь — это высший дар, любовь правит миром.
— Да будь она проклята, такая любовь! — в сердцах, с надрывом крикнула Анна.
Сектанты торопливо перекрестили её дрожащими руками и выскочили за дверь, оставив после себя запах мокрой одежды и сладковатого церковного масла.
Анна сползла по стене на пол. Она сама не могла разобраться в своих чувствах. В одну минуту она благодарила Господа за то, что подарил ей такую сильную и все сметающую на своем пути Любовь, за этот великий, испепеляющий дар, за счастье, которое испытала в объятиях любимого, за их встречу.
Больше всего на свете она хотела быть с ним вместе на веки вечные, чтобы раствориться в нём без остатка. И тогда все проблемы разрешились бы сами собой: муж сменил бы гнев на милость и разрешил видеться с детьми.
Через минуту она проклинала эту любовь, отнявшую у нее возможность растить своих собственных дочек.
На Рождество муж, словно делая царское одолжение, привёз к ней детей повидаться. Девочки мялись в прихожей, озираясь на облезлые обои и скромную, почти нищенскую обстановку. Анна, испытывая жгучий стыд, посадила их за колченогий стол и налила кока-колы в два специально купленных для них хрустальных бокала.
Когда отец вышел, оставив их на полчаса, девочки разом заговорили, перебивая друг друга. Оказалось, что по ночам они плачут в подушку и мечтают, чтобы мама вернулась обратно домой. Они каждый день просят Деда Мороза, который исполняет желания, вернуть им маму. Они ни в чём не нуждаются, их засыпают подарками, но разве может чужая женщина заменить детям мать?
— Мама, ты же нами совсем не занималась, правда? — вдруг спросила маленькая Света, глядя на неё исподлобья.
— Папа сказал, ты выбрала дядю Сергея, а нас бросила, — заглянув Анне прямо в глаза, с недетской серьёзностью добавила Алёна.
— Мама, а тетя Антонина приказала нам, чтобы мы ее называли мамой. Мы не хотим, но папа ругается на нас. Мама, почему ты нас бросила?
Что она могла им ответить? Что предпочла бы никогда не встретить человека, разрушившего её жизнь? Что жила в розовом тумане, не думая о будущем и не откладывая ни копейки, а теперь оказалась совсем одна в чужой и мрачной тесной квартирке, в которую даже детей страшно привести?
Ей было страшно. От страха тошнило, желудок сжимался в комок при мысли о будущем. Она боялась за девочек. Боялась, что Антонина, играющая сейчас в любящую мать, будет плохо с ними обращаться, а папа будет срывать на них злость. Боялась, что у них сложится судьба, подобная её собственной, что они вырастут, слушая песни отца о бросившей их недостойной матери.
А ведь мама предупреждала ее — нельзя доверять незнакомым людям. В этой жизни никому нельзя доверять, даже себе.
— Хоть бы один гребаный день в моей нынешней несчастной жизни прожить без страха, без липкого страха за детей,— подумала Анна, из окна глядя, как девочки послушно садятся в машину отца.
Вся власть в руках мужа, вся его сила в его деньгах.
У неё же остался только этот страх, жуткий, липкий и тягучий, как болотная жижа, не отпускающий ни на минуту. Она давно засыпала только со снотворным, запивая таблетку холодной водой прямо из-под крана.
Нужно обязательно сказать девочкам, чтобы они не доверяли этой чужой тётке, которой нужны только папины деньги. Если только муж позволит ей с ними повидаться, она обязательно им скажет. В следующий раз… если этот раз вообще когда-нибудь будет.
Сегодня в больнице, улучив момент в пустом ординаторском коридоре, Анжела проводила её до двери и со вздохом сказала:
— Анна, я тебе очень сочувствую.
— Да что ж такое-то, — Анна резко обернулась, и с нескрываемой горечью жестко ответила:
— Все мне сочувствуют. Все сочувствуют, а моя жизнь стремительно катится под откос.
Анжела поджала губы и обиженным тоном произнесла:
— Анна, люди добры к тебе, нужно это ценить. Это сейчас редкость.
— Да, все ко мне добры. И все меня любят. Я помню, я ценю. Спасибо, Анжела.
— Да, кстати, — Анжела задержалась в дверях, словно вспомнив главное, — ты не читала сегодняшнюю газету? Там на первой полосе фотография Алексея, Антонины и девочек. Он открыл ещё одну мастерскую в центре города, и его благодарил лично мэр. Он у тебя молодец, активно благотворительностью занимается. Помогает сиротам и инвалидам. Пишут, что Алексей человек с большим сердцем.
— Не то слово! Конечно, молодец, — Анна грустно усмехнулась уголком рта. — Я за ним как за каменной стеной. Была.
Вечером пришло уведомление о новом письме. Сергей прислал бесконечно длинное послание, полное дурацких шуток и нежности. Очевидно, он пытался её рассмешить.
«Я даже поэму начал писать, начинается она так:
«Жили-были человеки, долго жили, всё имели,
но решили человеки, что чего-то не хватает…»
«Давай избавим тебя от проблем, которые в твоей жизни появились из-за меня, дорогого», — написал он в конце, между строк.
«Избавиться от проблем. Избавиться от проблем», — фраза оказалась навязчивой, и не выходила весь вечер из ее головы. Аня легла спать, укрывшись колючим верблюжьим одеялом, но глупые слова не давали уснуть, крутились и крутились, складываясь в навязчивый ритм.
— Ты никому не нужна. Ты никому не нужна. Твоим детям без тебя лучше. У них богатый и счастливый отец. Ты всем мешаешь. Зачем детям бедная, больная и сумасшедшая мать? — всю ночь она слышала этот внутренний голос, шипящий в голове, как заезженная пластинка со старой царапиной. За окном выл жуткий ветер, рождая ощущение безнадежности и безысходности.
Утром Анна выпила стакан ледяной воды из-под крана, а потом решительно встала на подоконник восемнадцатого этажа. Она посмотрела вниз. С такой высоты люди казались букашками, а припаркованные машины — спичечными коробками. Там, внизу, суетилась чужая жизнь, которая теперь не имела к ней никакого отношения.
В этой жизни она никому не нужна.
«Детям без меня будет лучше», — мысль была ровной, холодной и правильной. Девочки переживут горе один раз, а не будут переживать его каждый день. День за днём, месяц за месяцем, год за годом. Она останется в их памяти доброй, красивой и любящей мамой, а не жалкой, издерганной истеричкой, угасающей в нищете и безумии. Дочки больше никогда не услышат от отца, какая мама плохая, и как жестоко она их бросила.
Ветер безжалостно трепал подол её платья, обжигал щиколотки. Она уже почти отпустила руки, почти качнулась вперёд, в эту звенящую пустоту, как вдруг взгляд ее выхватил из неподвижной толпы нечто стремительное.
По тротуару, лавируя между прохожими, бежал мальчик лет семи в кричаще-красной курточке, с ранцем в виде космического корабля, подпрыгивающим на спине. Его на бегу дергала за рукав девочка примерно того же возраста, и её косички с огромными капроновыми бантами взлетали в такт шагам.
Анна прищурилась, вглядываясь в её лицо, и сердце на мгновение замерло.
Она узнала эту девочку. Это была её точная, словно сошедшая со старой фотографии копия. Точно такие же косички, точно такие же белые, хрустящие от крахмала банты, как у неё самой когда-то — в далёком, безумно счастливом детстве. Тогда ещё папа был жив, и они с мамой, смеясь, вели её, первоклашку, за руки. От этого забытого ощущения, от этой картинки из прошлого, у Анны перехватило дыхание.
Девочка вдруг замерла посреди тротуара, будто почувствовав на себе взгляд с небес, и подняла голову вверх. Её глаза, едва видимые с огромной высоты, встретились с глазами Анны. Мгновение растянулось в вечность. Затем девочка резко, испуганно толкнула мальчика локтем в бок, и тот, проследив за ее взглядом, тоже задрал голову к серому фасаду высотки.
Анне стало невыносимо, обжигающе стыдно. Стыдно так, как не было никогда в жизни. Стыдно за то, что эти детские глаза видят сейчас взрослую женщину, стоящую на краю, сломленную и готовую сдаться. Стыдно за свою слабость, за это публичное, выставленное напоказ безумие.
Мысль ещё не успела оформиться в решение, как тело среагировало неожиданно. Нога, окоченевшая от холодного ветра, предательски соскользнула с подоконника. Ледяная волна ужаса накрыла Анну с головой, мир качнулся и поплыл вниз…