На второй вечер, когда начался проливной дождь, и прозрачные капли барабанили по карнизу с особой, монотонной безнадежностью, позвонил Сергей. Он сообщил, что уезжает в столицу, на этот раз насовсем. Его командировка, по мнению руководства и так слишком длительная, подошла к концу. Организация решила, что держать представителя в их городе больше нет нужды.
— Боже, прошло три года! — Анна прижала ладонь к губам, чувствуя, как в груди что-то оборвалось и покатилось вниз, в ледяную пустоту. — Три долгих года, как в тумане, как в затяжном сне. И вот итог! Все закончилось, и я больше никогда его не увижу!
Вся жизнь катилась под откос — не просто рушилась, а осыпалась пеплом, беззвучно и безвозвратно. Он уезжал, растворяясь в шуме далекого мегаполиса, а она оставалась одна, без дома и детей. Жизнь без детей стала невыносимой. Это самое страшное, что могло произойти с ней в жизни.
В пустом доме в окружении густой тишины совершенно невозможно находиться, только эхо шагов гулко раздавалось в безмолвии пустых комнат и коридоров. По ночам она начала разговаривать сама с собой — сперва шепотом, а потом и в полный голос, обращаясь к теням на стене. Но даже это убежище в собственном безумии продлилось недолго.
Муж приехал без предупреждения, с новой женой — длинноногой брюнеткой Антониной, оказавшейся той самой бухгалтершей с работы, которую Аня принимала за толстого грубого мужика. Голос у Антонины и правда был грубый, прокуренный, с хрипотцой, она командовала Алексеем, а он безропотно подчинялся, ловя каждое ее слово.
Они деловито загрузили собранные Анной вещи в вызванное такси и потребовали немедленно освободить дом.
— Давай поскорей, — скомандовал муж, нервно оглядываясь по сторонам. — Я давал тебе возможность собраться. Времени не теряй, а то сейчас все соседи сбегутся на бесплатное представление. Уверен, им будет очень интересно посмотреть на падшую женщину.
Анна взяла небольшую спортивную сумку, дрожащими руками покидала в нее белье из тумбочки, и взглядом раненой волчицы — затравленным и одновременно горько-презрительным — окинула дом. Родные стены, хранившие запах детских игрушек и тепло домашнего очага, сейчас смотрели на нее холодно и безразлично.
— Раба любви, — зло и с издевкой процедил муж, сплевывая слова, словно шелуху от семечек. — Детей хоть бы не травмировала. Хватило бы ума не устраивать цирк.
— Мне показать им, что я абсолютно счастлива? — безучастно спросила Анна, сухим, как осенний лист, безжизненным голосом.
— Всё, что могла, ты уже показала, — с еще большей злобой выплюнул он. — Оставшуюся жизнь будешь вспоминать о счастье, которое ты потеряла, и грызть подушку зубами. И о любви не забывай помечтать, когда станет совсем невмоготу.
Муж с силой захлопнул дверцу авто — звук удара, словно выстрел, резанул тишину двора, испугав даже видавшего виды водителя.
— Что у вас тут за итальянские страсти? Револьвером хоть не пахнет? — полюбопытствовал таксист, покосившись в зеркало заднего вида на бледную пассажирку.
— Пожалуйста, не надо. Не спрашивайте, — жалобно попросила Анна, кутаясь в воротник пальто, хотя в салоне было душно.
— Да ладно, я не любопытный, просто к слову пришлось. Вы с вещами на вокзал?
— Нет, мне нужно найти квартиру.
— Я могу помочь, — оживился водитель, почуяв возможность для заработка и доброго дела одновременно. — Мы же таксуем, все районы в городе как свои пять пальцев знаем. Нас часто просят найти постояльцев. Вам в каком районе квартиру лучше подыскать?
— Хорошо, если бы она была рядом с городской больницей, — попросила Анна. — Сможете помочь?
— Без проблем. Сейчас один звонок, и хозяин будет ждать нас на хате.
Анна слабо улыбнулась — хоть одна проблема решится быстро и без хлопот.
Водитель завез ее в новый, безликий район, застроенный серыми высотками. До больницы отсюда было рукой подать, всего два квартала. Можно дойти пешком.
— Высоты не боитесь? — деловито спросил водитель. — Восемнадцатый этаж, последний. Если что — лифт иногда работает с перебоями.
— Очень хорошо, — неожиданно твердо сказала Аня, — к звездам ближе.
Хозяин квартиры, молодой и суетливый, но симпатичный мужчина, ждал их возле двери, прислонившись к дверному косяку. Он говорил без умолку, слова сыпались из него горохом, а Аня лишь безучастно кивала, не в силах сосредоточиться и уловить смысл на фоне этого трескучего фонтана красноречия.
— Высотные дома здесь построили недавно, бетон еще не везде просох, — тараторил он. — У нас с женой хватило средств на строительство, но не хватило на нормальный ремонт. Обои пока в рулонах лежат. Пришлось сдавать квартирантам, извиняйте, обстановка более чем спартанская. Ремонт сделаем, когда разбогатеем!
Он широким жестом обвел голые стены:
— Ничего страшного, — тихо сказала Аня, обнимая себя за плечи. — Мне все равно. Лишь бы окна не на кладбище выходили.
Она заплатила хозяину за два месяца вперед, он оставил ключи на пыльной тумбочке, еще раз извинился за скудость быта и, звякнув связкой запасных ключей, к большому облегчению Ани, откланялся.
Первые дни слились в одну бесконечную серую полосу. Пришлось покупать дешевые чашки, тарелки, вилки и ложки. В квартире, сдаваемой впервые, не было ничего самого необходимого — даже обычного запаха обжитого человеческого жилья.
А потом, когда хозяйственные хлопоты закончились и наступила звенящая тишина, стало еще тяжелее. Слышно было, как на кухне капает из крана вода, отсчитывая секунды бесконечно тянущегося времени, которого раньше всегда не хватало. Теперь бесценное время было никому не нужно.
Приходя с работы, Аня падала на скрипучий диван и целыми вечерами лежала, бессмысленно глядя в белый, как больничный бинт, потолок.
Сергей каждый день бомбардировал ее письмами, говоря, что жутко страдает и скучает до одури. Он просил не отчаиваться и совсем немного, самую малость, подождать. Скоро он разберется с делами, попросит развода у жены, и приедет.
«Я люблю тебя, я тебя очень люблю», — пикали и стонали бесконечные смс-ки, разрывая тишину мертвой квартиры.
«Меня утешает только одно — что важнее любви в жизни ничего нет», — горестно набрала она в ответ, и на экран упала горячая слеза, размыв буквы.
Он прислал ей дурацкий рецепт создания счастливой семьи, состоящий, по мнению американского психолога, из ровно ста ингредиентов, а также гороскоп их полной совместимости, найденный в пыльных недрах интернета.
Кроме этой переписки, в ее жизни ничего больше не осталось.
Она написала ему: «Милый, как мне тяжело… Я люблю тебя, я не могу жить и дышать без тебя. Как бы мне хотелось спрятаться за твоей широкой спиной».
«Анечка, ты меня опять с кем-то спутала или себе придумала. Я же не сильный, и за моей спиной не спрячешься. Ты прекрасно об этом знаешь», — ответил он, наверное, пытаясь ее хоть немного отрезвить.
«Я знаю одно — что я без тебя существовать не могу. Все равно выбор за тобой. Я ведь тебя не прошу сейчас что-то решать?»
«Я все решу, потерпи немного, Аня. Куда мы денемся? Влюбимся и женимся», — ответил Сергей, прикрепив смеющийся смайлик.
«Он шутит, — горько усмехнувшись, подумала Аня, вглядываясь в желтую рожицу на экране. — Он всегда, всегда шутит. Это ведь не его режут по живому».
Переписка была ежедневной, Анна писала ему, что будет сдувать с него пылинки и оберегать от всех жизненных невзгод, залечивать старые раны и дарить ему вдохновение.
«Ты самый храбрый. Самый умный. Самый романтичный. Самый нежный... Самый любимый», — она перечислила весь алфавит комплиментов, и пальцы замерли над клавишами. Подумав немного, она продолжила:
«Самый внимательный. Самый заботливый. Самый сексуальный. Самый остроумный. Самый талантливый. Самый дипломатичный. Самый терпеливый. Самый добрый. Самый обаятельный. Самый красивый. Самый любимый…Я безумно люблю тебя, и хочу, чтобы мы всегда были вместе».
«Зачем я пишу всю эту чушь? — прошептала она сама себе в темноте. — Кого я пытаюсь удержать этой мантрой?».
Жизнь без него и без детей не имела никакого смысла, весь смысл сейчас сосредоточился в этой глупой никчемной и бессмысленной переписке, съежился до размера экрана мобильника, светящегося в кромешной тьме.
Через неделю Аня собрала себя в кучу, словно осколки разбитой фарфоровой чашки.
Она осмелилась поехать в садик, чтобы хотя бы одним глазком увидеть дочек. Она сделала тщательный макияж, густо закрасила появившиеся под глазами синие отеки от бесконечных ночных слез.
Зайдя в ворота садика, она поняла, как сильно и безвозвратно все изменилось. Сейчас она чувствовала себя собакой-бродяжкой, выброшенной добрыми хозяевами из теплого дома.
Аня вошла в группу Алены. Только она успела открыть дверь, как воспитательница Валентина Максимовна стремительно выбежала в раздевалку, застыв монументом, и грудью защищая вход.
Валентина Максимовна всегда с уважением относилась и к Алексею, и к Анне. Она казалась Ане умудренной жизненным опытом доброй женщиной, у них были хорошие отношения и взаимная симпатия.
Однажды Валентина Максимовна даже попала в больницу с обострением застарелой язвы, и Анна преданно за ней ухаживала. Варила дома диетические супчики и делала котлеты на пару, приносила ей варенье и компоты.
Но сейчас старая воспитательница стояла перед ней, как незыблемая скала, скрестив руки на пышной груди, прикрыв дверь и перегородив собой вход в группу Алены.
— Добрый день, Валентина Максимовна, — жалобно попросила Аня, ее голос дрогнул. — Можно мне увидеть Алену?
— Мне очень неудобно, Анна Андреевна, — ее голос звучал сухо, словно треск льда. — Алексей запретил вам видеть девочек. Категорически. Теперь он только сам забирает девочек. Он предупредил не только нас, но и заведующую.
Анна вся съежилась, как от удара плетью.
— А что по поводу Светы? — цепляясь за соломинку и надеясь на чудо, спросила она.
Воспитательница тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышался приговор.
Казалось, она разозлилась на саму необходимость этого жестокого разговора. Конечно, ее можно понять. Да и кто полезет решать проблемы чужой семьи?
— Мне очень жаль, Анна Андреевна. В ее группе вам скажут то же самое. Надеюсь, вы с мужем решите все вопросы, чтобы дети не пострадали от ваших семейных трудностей. И не будете впутывать других людей в ваши разборки.
— Конечно, решим, — смиренно прошептала Аня. — Спасибо, Валентина Максимовна. Извините за беспокойство.
Сгорбившись, она вышла на крыльцо, пытаясь успокоиться и просто ритмично дышать.
Вдали, словно акула в мутной воде, показался приближающийся белый «Мерседес». Конечно, в городе был не один белый «Мерседес», но она точно знала, что это машина Алексея.
Аня быстро спряталась за угол здания, прижавшись спиной к холодной кирпичной кладке.
— Откуда он узнал? — промелькнуло в голове. — Неужели успели позвонить? Да нет, вряд ли. Просто совпадение.
Из машины вышел муж — холеный, лощеный, в распахнутом пальто. Он открыл пассажирскую дверь, и из нее выпорхнула Антонина — разодетая, яркая, сияющая, как новогодняя игрушка, и счастливая. Ее каблуки звонко зацокали по асфальту.
Анна опять почувствовала себя бродячей дворняжкой, выброшенной из дома. Но в этот раз дворняжку не просто выгнали, а с наслаждением пнули тяжелым ботинком прямо в солнечное сплетение. Дышать стало совсем нечем.
Было очень больно, больно и обидно. Но раскисать сейчас нельзя.
Придя в свою бетонную коробку, она долго сидела, глядя в одну точку.
— Так нельзя. Я мать, я имею право видеть своих детей, даже если я последняя грешница, — сказала она пустоте. — Нужно все обдумать и решить, как продолжать жить дальше.
Она позвонила Алексею, но длинные гудки уперлись в стену тишины.
— Он злится, — решила Аня. — Валентина Максимовна расписала в ярких красках, как бледная и плохо выглядящая мама появилась в детском садике, чтобы напугать детей. Нужно подождать, пока страсти остынут.
Только через несколько дней удушающего ожидания он соизволил ответить на звонок.
— Пожалуйста, Леша, — взмолилась она в трубку. — Разреши мне увидеть детей. Пожалуйста, не будь таким жестоким. Я не могу так больше жить, просто не могу.
— Им не нужно видеться с матерью, которая променяла их на грязные интрижки, — ледяным тоном отчеканил он. — Занимайся своей неземной любовью. Когда ты кувыркалась с этим подонком и крутила любовь, о детях ты не думала.
Твердо, словно забивая гвозди в крышку гроба, он добавил:
— А если в садике у детей без моего разрешения появишься, я лишу тебя материнских прав. Через суд. У меня хватит связей и денег, ты меня знаешь.
Трубка замолчала. Она не стала говорить ему, что уже была в садике у Алены и Светы, и что ее там ждал холодный прием. Видимо, он и так уже знает.
Сердце теперь не просто болело и ныло — оно выло раненой собакой, боль становилась с каждым днем только невыносимее. Теперь каждый вечер, вернувшись с никому не нужной теперь работы, она искала утешения на дне бутылки дешевого красного вина. Но боль не отпускала.
Однажды утром она подошла к зеркалу в ванной и ужаснулась. Оттуда на нее смотрела чужая, незнакомая женщина с потухшими, глубоко ввалившимися глазами и землистым цветом лица, на котором застыла маска угрюмой скорби.
«Когда мы будем вместе?» — набрала она Сергею, держась за край раковины, чтобы не упасть.
Он ответил своими стихами:
«Я опускаюсь на колени.
За глупый мой вопрос прости.
Но я все время в изумленье –
Что ТЫ могла во мне найти?»
Ей стало горько. Ему всё было смешно, он прятался за циничными рифмами, сидя в своем теплом семейном гнезде, окруженный родными и близкими.
А она — совсем одна, в чужой съемной квартире, без детей, без сбережений, и без будущего.
Эта любовь была сильнее ее. Она была болезнью, которая не лечится ни временем, ни лекарствами.
Анна точно знала, что никогда, до самого последнего вздоха, не сможет выздороветь и вернуть обратно свою прежнюю жизнь.