«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 30
Анна прожила у Захаровых три дня. За это время она почти не покидала своей маленькой комнатки с окном в сад, другой край которого упирался в глухой переулок, где редко ступала нога прохожего. Иногда, прижавшись лбом к холодному стеклу, она подолгу смотрела на голые ветки деревьев, покачивавшиеся на ветру, и на редкие фигуры случайных прохожих, торопливо нырявших по заснеженной улице, вдоль которой мела позёмка.
Беглянке казалось, что стоит выбраться наружу, и за каждым углом её уже поджидают люди князя Барятинского. Потому и боялась выходить даже из комнатки с низким потолком и простыми белеными стенами, ставшей для нее временным убежищем, где можно находиться безо всякой опаски за свою жизнь.
По вечерам, когда темнело и за окнами сгущались сумерки, а в щелях старых рам начинал посвистывать по-зимнему холодный осенний ветер, Аксинья звала гостью к ужину, и они сидели втроём за столом – Иван, его жена и Анна. Разговаривали мало. Хозяин больше молчал, погружённый в свои нехитрые мысли, изредка постукивая по столу деревянной расписанной под хохлому ложкой или поглаживая аккуратно остриженную бороду широкой ладонью.
Аксинья изредка спрашивала о прошлом, но Анна отвечала коротко, не вдаваясь в подробности, боясь сказать лишнее. Пётр Алексеевич предупредил её: чем меньше знают Захаровы, тем лучше для них же самих. Один неосторожный намёк, одно лишнее слово, и вся семья за укрывательство беглой крепостной могла поплатиться. Бывшая горничная помнила об этом каждую минуту, и даже во сне, если ей казалось, что она громко зовёт кого-то по имени, она просыпалась в холодном поту, прижимая ладонь к губам.
На третий день Аксинья принесла ножницы, гребень и тёмное платье – простого городского покроя, из серого сукна, каких много носили мещанки в Нижнем. Платье было не новым, но чистым, аккуратно подшитым в нескольких местах – на локтях и у ворота. От него пахло сухими травами и ладаном, должно быть, лежало на дне сундука рядом с другими вещами, оставленными до лучших времён.
– Садись, – сказала Аксинья, указывая на табурет у окна, где свет падал ровнее. – Причёску тебе надо переменить. И имя другое придумать, чтобы не догадались, если кто спрашивать станет. А то ходят по городу всякие. К тому же Ваня считает, твой барин наверняка на поиски отправил кого-нибудь, станут спрашивать.
Анна покорно села на табурет, ощутив под собой шаткое деревянное сиденье, которое жалобно скрипнуло. Аксинья принялась расплетать её длинную косу, ловко перебирая пальцами пряди. Волосы падали на плечи густой волной, отливали золотом в свете восковой свечи. Анна сама не заметила, когда последний раз расчёсывала их спокойно, не торопясь, глядя в зеркало без страха.
– Красивые у тебя волосы, – сказала Аксинья, пропуская прядь сквозь пальцы. В её голосе слышалось искреннее сожаление. – Жалко резать. Такая коса – девичья краса. Но что поделаешь…
– Режьте, – тихо ответила Анна. – Если надо. Лишь бы не узнали. Волосы отрастут, если Господь сохранит мне голову на плечах.
– Это ты правильно сказала.
Горничная смотрела в маленькое зеркало, висящее на стене, и не узнавала себя. Бледное лицо, тёмные круги под глазами – следы бессонных ночей и постоянного страха – делали её старше на несколько лет. Губы потрескались и потеряли цвет, скулы заострились. Да и волосы были спутанными, тусклыми. То ли дело раньше… Аксинья с усилием отрезала косу, и Анна вздрогнула, услышав сухой треск ножниц, будто вместе с волосами отсекли что-то от её прежней жизни – усадебной, беззаботной.
Аксинья старательно подровняла концы, потом убрала волосы под платок, повязав его по-городскому, низко на лоб, так что из-под тёмной ткани выглядывали лишь кончики коротких теперь прядей.
– Готово, – сказала она, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу, и чуть склонила голову набок. – Теперь ты не Анна, а Дарья.
– А кто это?
– Да так… Была у меня когда-то знакомая одна, – улыбнулась хозяйка. – Давно уж разбежались наши пути-дорожки.
– Дарья, – повторила Анна, пробуя имя на вкус. Простое, ласковое, почти беззвучное. Не то что её прежнее – гордое, звонкое, царское даже, – не так давно была в России даже царица с таким именем. А теперь эти звуки нельзя было произносить даже шёпотом (о той царице, кстати, тоже старались не вспоминать). – Хорошо. Простое имя, не привлечёт внимания.
– Да, и вот ещё что, – добавил Иван, который стоял в дверях и молча наблюдал за происходящим, прислонившись плечом к косяку. – Ты, Дарья, вдова, мещанка. Приехала из Вологодской губернии, продав там всё, что от мужа завещано было, сам же он помер от горячки. Приехала в Нижний работу искать. Хочешь заниматься, как прежде при супруге своём, пошивом женских платьев.
– А если спросят, как фамилия? – спросила Анна, стараясь запомнить каждое слово. Она повторяла про себя эту вымышленную биографию, словно слова молитвы, которые, если произносить почаще, обязательно помогут.
– Иванова, – уверенно сказал Иван. – Самая простая. Не прицепишься. Таких Ивановых по всей России – тысячи. Потеряешься среди них, как иголка в стогу.
– Да, но ведь у меня… никакого документа нет? Паспорта, например.
Захаровы переглянулись.
– Ты уж прости, Анна, но мы и так помогаем тебе всем, чем можем. Откуда же нам паспорт для тебя взять? – развел руками Иван, и бывшая горничная покраснела.
– Простите… – прошептала.
– Ничего, всё хорошо, – сказал хозяин дома и ушёл.
Беглянка надела тёмное платье – грубая ткань неприятно царапала кожу. Вещь оказалась чуть широкой в плечах и длинноватой, но Аксинья сказала, что так даже лучше, – скрывает фигуру, по которой тоже могут узнать. Анна подоткнула платок, поправила складки и снова посмотрела на себя в зеркало. Простая, незаметная женщина, каких тысячи на улицах Нижнего Новгорода. Простого кроя платье, тёмный платок, простой взгляд. Никто не обратит на неё внимания, никто не подумает, что это беглая крепостная князя Барятинского, за голову которой, верно, уже назначена награда.
– Спасибо вам, – сказала она, и голос её дрогнул, а на глаза навернулись слёзы, которые поспешно смахнула кончиком платка.
– Не за что, – ответила Аксинья, погладив её по плечу шершавой, натруженной ладонью. – Ты только осторожнее будь. Люди Льва Константиновича наверняка уже в городе. Может, ищут, расспрашивают. Вот соседка нынче утром сказывала, что видела незнакомых мужиков на постоялом дворе у Сенной площади. Вроде как приметы спрашивали, девушку разыскивали. Глаза у них злые, рыщут, как лесные волки.
Анна побледнела ещё сильнее, если это было возможно, но сдержалась, заставила себя дышать ровно.
– Они меня не узнают, – сказала твёрдо, хотя внутри всё похолодело, а сердце забилось потревоженной среди ночи птицей. – Меня теперь нет. Есть вдовая мещанка Дарья Иванова. Авось, Господь помилует меня…
– Дай-то Бог, – вздохнула Аксинья и медленно перекрестилась на образ в углу, где тускло мерцала лампадка перед старой иконой Богородицы. – Дай-то Бог, Аннушка. Иначе всем нам не сносить головы.
***
Утром того же дня в Покровском Лев Константинович сидел в кабинете и по привычке, которая всё больше поглощала его с каждым днём, пил вино. На столе перед ним стояла початая бутылка красного французского, какую в обычные дни он берег для гостей, но сегодня поглощал хмельной напиток в одиночку, не разбавляя водой и не закусывая. Шторы на высоких окнах были наполовину задёрнуты, и косые лучи не греющего солнца ложились на паркет жёлтыми полосами, пересекая старинный ковёр.
В камине догорали поленья, по комнате плыл горьковатый дымок, смешиваясь с запахом вина и дорогого табака. Лев сидел в глубоком кресле с резными подлокотниками, положив ногу на ногу, и медленно цедил тёмно-рубиновую жидкость, не чувствуя вкуса. Его халат был накинут на плечи небрежно, рубашка расстёгнута у ворота, и весь его вид выдавал человека, который всю ночь спал урывками, ворочаясь и просыпаясь.
Напротив него, у двери, согнувшись в почтительной, но болезненной позе, стоял Терентий Степаныч – бледный, с перевязанной головой. Повязка из грубого холста была намотана кое-как, под ней проступало бурое пятнышко запёкшейся крови. Одежда на управляющем была мятая, на сюртуке не хватало пуговицы. Голова у него ещё болела, в ушах шумело, и каждое слово князя отдавалось тупым толчком в затылке, но Терентий Степаныч не смел жаловаться – не время.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал приговора, боясь поднять глаза на хозяина. Пять минут назад вернулся в имение. Всю ночь рыскал со своими людьми по дорогам, но ни одной живой души не обнаружил. Даже не у кого спросить было, проезжал ли кто мимо, на лошади или санях. Все людишки попрятались от ночного холода. Когда с подручными, Гришкой-конюхом, лакеями Антоном да Степаном стал замерзать, велел ехать обратно, чтоб не околеть в пути. Обо всём барину и сказал. Тот глянул голодным волком.
– Слушай меня, – сказал Лев Константинович, не глядя на управляющего. Голос его звучал ровно, даже лениво, но в этой лени сквозила такая опасность, что Терентий Степаныч сглотнул и ещё больше сгорбился. Барин отставил бокал и принялся набивать трубку, пальцы его слегка подрагивали – то ли от вина, то ли от едва сдерживаемой ярости. – Найди её. Если в моём имении не спрятали, значит, они с Михайло дальше поехали. Там – Нижний. Туда направились, уверен. Пошли туда людей. Не наших, – их Анна в лицо узнает, – а из тех, которые с графом якшались. Они за деньги мать родную продадут. Пусть расспрашивают на постоялых дворах, у извозчиков, на рынках, в ночлежках и трактирах, где собирается всякий люд. Она не могла далеко уйти. Значит, где-то прячется. На постоялом дворе отец бы её держать не стал – приметно слишком, городового кликнуть могут. Значит, к знакомым определил. То ли своим, то ли Петра Алексеевича. В общем, ищи. Сам туда не езди. Твоё дело тут работать.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – с облегчением ответил Терентий Степаныч. Он хотел добавить что-то ещё, оправдаться или попросить прощения за свою оплошность, но передумал и только плотнее сжал губы.
– И запомни, – продолжил Лев Константинович, вставая и подходя к окну. Тяжёлые портьеры он отодвинул резким движением так, что кольцо со стуком ударило о карниз. За окном открывался заснеженный сад – голые ветки берёз, сугробы у скамейки, где прошлым летом Анна любила читать. Князь скрестил руки на груди и замер, глядя в эту белизну, но видел не сад, а её лицо – в тот момент, когда она сказала «нет». – Тот, кто найдёт Анну, получит сто рублей. Она мне нужна живой и здоровой. Чтоб ни один волос не упал с головы! Если кто поможет её укрывать – тот пойдёт на каторгу. Передай это всем, пусть знают: помочь беглой – обречь себя на погибель.
Терентий Степаныч поклонился низко и, пятясь, вышел из кабинета. За дверью выпрямился, коснулся рукой перевязанной головы и тихо выругался сквозь зубы – от боли и от страха. Дело предстояло почти безнадёжное, но отступать было некуда.
Лев Константинович остался один. На душе было муторно. Анна убежала от него – от хозяина, кто привык брать всё, что хотел, не встречая отказа. Это было невыносимо. Он взял со стола бокал, допил вино одним глотком, потом с силой швырнул хрусталь в стену. Бокал разлетелся на множество осколков, и один из них, звякнув, отскочил к самому камину.
– Ничего, – прошептал он, и губы его скривились в подобии улыбки – холодной, жёсткой. – Я всё равно её найду. Никто не уходит от Льва Барятинского. Никто.
Покровское продолжало жить в тревожном ожидании.