«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 31
В Нижний Новгород предводитель лихих людей, к которому обратился Терентий Степаныч, послал двоих доверенных людей – опытного Ермолая и молодого парня Федьку, который прежде был на побегушках в одной усадьбе, да удрал после того, как обрюхатил барскую служанку. Его, как узнали об этом, хотели на ней женить, так он в бега подался, – девка была страшна, что смертный грех, а связался он с ней по пьяной лавочке. Вот и прибился к лихим людям. А куда ему, беглому крепостному, еще деваться? Другой бы на его месте на Дон пошел, к вольным казакам, да у Федьки разумения на то не хватило.
Ермолай был мужик бывалый, тертый калач, знал город, имел знакомых среди извозчиков, трактирщиков и даже кое-кого из полицейских, кому можно было сунуть несколько медяков за нужный совет. Ему было под сорок, лицо рябое, руки в мозолях, взгляд прищуренный, себе на уме. Никто не знал, как он в банде оказался и за что от властей бегал. А может и не бегал вовсе. Вид у него всегда был хитрый. Таинственный. А про себя он даже когда много медовухи выпьет, ничего не рассказывал. Как ни старались его вывести на откровенность, не выходило ничего.
Федька – полная противоположность Ермолаю: молодой, шустрый, лет девятнадцати, с острым носом и вечно бегающими глазами, умел языком молоть и выведывать, где что не так лежит. В усадьбе его держали на посылках, ни к какому особенному делу занятию не подводя. В банде поначалу было то же самое, но со временем парень начал просить поручить ему что-нибудь серьезное. Вот случай представился.
Предводитель, которого уважительно звали Трифон Сибиряк, отправляя Федьку с Ермолаем, наказал строго: «Не найдёте девку – не возвращайтесь. Князь шутить не любит. А как найдете, ничего не делать с ней. Ко мне вернуться и всё подробно обсказать, – для убедительности он сунул каждому под нос свой огромный пудовый волосатый кулак, пахнущий чесноком. – Ежели с девкой чего случится, вы мне лично за нее ответите. Не помилую».
Они приехали в Нижний на третий день после того, как Михайло увёз Анну. Дорога выдалась тяжёлой – снег перемежался с грязью, лошади выбивались из сил, и Федька, пока тряслись на санях, изображая двух крестьян, едущих в Нижний за новой одеждой, продрог до костей, кутаясь в дырявый тулуп. Ермолай же большую часть пути молчал, только покрикивал на лошадку да поплёвывал на мороз.
Остановились на постоялом дворе у Сенной площади, где всегда было много народу – купцы, мещане, бродячий люд, возчики, всякий сброд, благо рядом большой собор, на паперти которого собиралась целая ватага нищебродов. Здесь не задавали лишних вопросов, но и язык за зубами держать надо было умеючи. Двор был обширный, конюшни – грязные, но крытые, на первом этаже – общая зала с длинными столами и чадящими масляными светильниками, выше – каморки для ночлега. Пахло кислой капустой, дегтем, махоркой и мокрыми овчинами.
Ермолай, не мешкая, сразу принялся расспрашивать хозяина – грузного мужика с окладистой рыжей бородой, в засаленном фартуке, который протирал глиняные кружки грязной тряпкой.
– Не видал ли девку, – начал, говоря вполголоса, как о деле важном, и пододвинул хозяину в качестве платы за разговор пару медных монет. – Молодую, красивую, лет двадцати примерно? Из наших мест, не приезжая. Господская была, да сбежала. Барин гневается, велел сыскать.
Хозяин покосился на монеты, подгрёб их шершавым пальцем к себе, но лицо осталось безучастным. Пожал широкими, мощными плечами, от которых фартук натянулся.
– Мало ли девок перед глазами мотаются туда-сюда, всех не упомнишь, – сказал он голосом равнодушным, ничуть не стремясь помочь. – Иной раз по три-четыре за ночь приходят со всякими людьми. Днём ещё больше. Ты приметы скажи толком, а то «молодая, красивая» – в городе полно таких, пока мужик не приглядится или не выпьет, – он усмехнулся в бороду.
– Росточка среднего, с меня примерно, – сказал Ермолай, загибая пальцы. – Волосы русые, длинные были – может, уже остригла, дурное дело нехитрое. Глаза тёмные, карие, спина прямая, она при старой барыне состояла личной служанкой, и та её на господский манер воспитывала даже.
– Это зачем еще? – удивился хозяин постоялого двора.
– А причуда у ней такая барская, – ответил Ермолай. – Ты дальше слушай. Говорит тихо, по-господски. Да, чуть не забыл! С ней еще мужик должен быть. Крупный такой, коренастый.
– Как зовут девку-то? И мужика того?
– Её Анной кличут, а его – Михайло Львов.
– Так они чего ж, полюбовники?
– Да нет, – Махнул рукой, Ермолай. – Тятя он ейный.
– Так бы сразу и сказал, а то ходишь всё вокруг да около. Это что ж получается? Он свою родную дочь у барина украл?
– Выходит так.
– А сам чьих будет?
– Нет. Он вольный. Любовь у него была к крепостной бабе в усадьбе Покровское. От нее и народилась та девка, которую Анной назвали, – Ермолай никогда в жизни столько слов сразу не произносил. Но, пока говорили, хозяин постоялого двора все подливал ему медовухи, вот язык у мужика и развязался. Сам не заметил, как все и выболтал.
Хозяин почесал затылок, задумался на мгновение, потом покачал головой.
– Не было такой, – сказал он твёрдо. – У меня если бы такая объявилась – запомнил бы. Очень уж приметно – барышня, да ещё с отцом. Не бывает такого на моём дворе. Ты на торжке поищи. Или на ярмарке, хоть не сезон теперь. Там народу много, может, кто приметил. Или в богадельных домах – сказывают, там иногда господские беглянки прячутся, под чужим именем.
Федька, который всё это время вертелся рядом, заглядывая в углы и прислушиваясь к чужим разговорам, дёрнул старшего за рукав.
– Дядь Ермолай, – шепнул он горячо. – А может, они в монастырь какой подались? Прикинутся убогими, устроятся туда трудниками.
– Помолчи, – оборвал его Ермолай. – Не твоего ума дело.
Однако слова Федьки упали на благодатную почву. Ермолай задумался. В самом деле, беглая девка могла где угодно затаиться – в монастыре, в мещанской семье, в ночлежке или где-то ещё. Вряд ли она станет с отцом по всему городу ходить, – слишком приметно. «Скорее всего, Михайло поселил её где-нибудь, дал денег тем людям, чтобы заботились о его дочери, пока он думает, что им дальше делать, куда спрятаться».
Он вздохнул, натянул шапку поглубже и вышел из ворот постоялого двора. Федька потащился следом. Впереди было обходить Сенную площадь, рынки, трактиры и все места, где люди ищут работу или ночлег. Задача казалась почти непосильной, но назад дороги не было – раз Сибиряк, надо слушаться, он два раза не повторяет. Если не делать, как скажет, может и руду всю выпустить до капельки. Ермолай уже видел такое однажды, – вспоминать не хотелось. Он за свою жизнь всякое повидал, но такой жестокости впервые насмотрелся.
***
Ермолай и Федька ходили по городу три дня. Ноги гудят, сапоги промокли насквозь, а в животе от кислой капусты и пригорелой ячневой каши с чёрным хлебом уже начинало побаливать. Можно было бы сдобрить всё это медовухой, но Сибиряк строго-настрого запретил во время работы пить. Ни сам чарочку не опрокидывал, ни другим не дозволял. То ли дело, когда вся банда гуляла, получив жирный куш. Вот тут уж хмельное текло рекой, и не мимо. И по усам текло, и в рты попадало. Да так, что некоторые потом неделю головой маялись, хлебая рассол.
Блуждая по Нижнему Новгороду, Ермолай с Федькой заглядывали в трактиры, на постоялые дворы, на рынки, в ночлежные дома – везде, где можно было переночевать за гроши или перехватить горячей похлёбки. Спрашивали у извозчиков, у торговок с семечками и калачами, у носильщиков, таскавших тюки с пристани, даже у нищих на паперти, сунув им копейку за «нужные разговоры». Но никто не видел девушки, похожей на Анну. Пару раз им попадались русые девицы среднего роста, лицом красивые, но после двух слов становилось ясно – не та: говорят грубо, глаза бегают, повадки торговые.
Ермолай уже начал хмуриться сильнее обычного, вечерами молча пил чай, который уже стоял ему поперёк горла и ругал Федьку за то, что тот «совал нос куда не надо». Парень тихонько огрызался, но больше из вредности – сам понимал: дело идёт худо. Ничего у них не получается. Да и с чего бы? В Нижнем-то народу вон сколько. Им что ж теперь, каждый двор обойти? Да во многие и не пустят с их-то образинами: того и гляди, собак спустят, чтоб не шастали.
Они уже хотели уезжать назад, несолоно хлебавши, и с ужасом думали о том, какое наказание им Сибиряк придумает, когда на третий день, уже под вечер, Федька, сидя в трактире за кружкой кислого кваса и грызя калач, краем уха услышал разговор двух мещанок в углу – полных, в тёмных платках, с красными от мороза лицами. Женщины пили сбитень и негромко судачили, как водится, обо всём подряд: о ценах, о мужьях, о соседях. Федька навострил уши – у парня был нюх на такие разговоры. Одна из них, постарше, поправила платок и сказала:
– А у нас в переулке, у Захаровых, поселилась молодая баба. Вдова, говорит. Из дальней губернии, Вологодской, кажется. Муж помер от горячки, она всё продала и сюда приехала, новую жизнь начинать.
– И что? – спросила другая, зевнув в рукав. – Много их, вдов-то? На каждом углу по две.
– А то, что красивая больно. И говорит ровно – не по-нашему, с этаким выговором, будто книги читала или в господском доме жила. И платье на ней, хоть и простое, черное, а носит его, прямо как графиня какая. Знаешь, чего я думаю о ней?
– Чего?
– Дворянка это переодетая. Видать, сбежала с каким-нибудь офицером от родителей, а он тут её и бросил. Сам в полк вернулся, а она теперь мается, не знает, как дальше быть. Это ж какой позор для отца-матери! А если понесла от того офицера, то прямо ужас, прости, Господи!
Федька замер над кружкой, квас так и не допил. Сердце ёкнуло – не зря они торчали в городе три дня. Тут ему подсказывало: наконец-то они напали на нужный след. Он еще не был уверен, что услышанное им принесёт пользу, но решил проверить, хотя у самого от страха стучали зубы: а ну как правда окажется, что девица та с офицером? Не пристрелил бы…
Парень терпеливо дождался, пока те две бабы наговорятся всласть, а потом отправился за ними следом, шагая на полсотни шагов позади и делая вид, что праздно шатается по городу. Даже пирожков купил с лотка у уличной торговке. Принялся их жевать на ходу, хоть есть и не хотелось от волнения.
На одном из переулков бабы попрощались и разошлись в разные стороны. Федька остановился в растерянности. И куда теперь? Он постарался вспомнить лицо той, которая рассказывала про странную барышню, живущую у Захаровых. Пришло на память, что у нее розовый платок, тогда решительно двинулся за ней следом. Она прошла еще немного и скрылась во дворе дома. Запомнив это место, Федька кинулся обратно на постоялый двор, где они остановились с Ермолаем.