«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 29
Во время вечерней трапезы, неторопливой и сытной, Михайло обстоятельно, ничего не утаивая, рассказал Захаровым о том, как складывалась его горькая и бесприютная жизнь. И пуще всего, с особой болью в голосе, поведал, как последние двадцать лет он делал всё, что только в человеческих силах, чтобы вызволить свою единственную дочь из неволи. Постарался скопить денег – тяжким трудом, отказывая себе в самом необходимом, предлагал молодому князю солидный выкуп, но тот, надменный и упрямый, наотрез отказался, даже слушать не стал.
Прежний владелец Покровского, Константин Сергеевич Барятинский, человек хотя и не злой, но к старости ослабший не только телом, но и духом, так и не дал хода вольной для Анны, побоявшись перед смертью окончательно, на веки вечные, рассориться с единственным наследником. Чего при этом опасался Барятинский, непонятно. Может, был чем-то виноват перед сыном, вот и решил таким образом искупить перед смертью.
После ужина Аксинья, ласково взяв за руку, отвела Анну в маленькую комнатку с железной кроватью и небольшим окном, выходящим прямо в старый вишнёвый сад, где ветви деревьев были густо покрыты снегом.
– Вот здесь будешь жить, – сказала она просто и тепло.
Девушка робко огляделась. Комнатка была бедной, но удивительно уютной – всё блестит чистотой, на окне простая ситцевая занавеска с мелкими голубыми цветочками, на столе пузатая кружка с водой, прикрытая чистым рушником, на кровати свежее бельё, пахнущее сушёными травами. В углу икона Богородицы. По сравнению с той прокопчённой избой, где она провела последние, полные тревоги несколько недель, это жилище показалось ей настоящим раем, иначе и не скажешь. Даже неловко стало, сердце сжалось: за возможность жить в таком месте люди немалые деньги платят, а ей даже и отблагодарить нечем, совсем ничего нет за душой…
– Спасибо вам, – сказала Анна дрогнувшим голосом и поклонилась низко, истово, в пояс, не зная, как ещё выразить переполнявшую её благодарность.
– Ну что ты, что ты, – засуетилась Аксинья, мягко, но настойчиво беря девушку за плечо и не давая ей снова кланяться. – У нас так не принято. Я не барыня, а ты не моя крепостная. Мы здесь все равные люди. Перед друг другом и Господом.
– Совершенно верно, – заметил стоящий в коридоре, в полумраке, Иван и шагнул ближе. – Пётр Алексеевич за вас с батюшкой словом поручился, а его слову здесь верят. Значит, люди вы хорошие, без обмана, а ты таким завсегда рады, запомни.
Вскоре Львов, сдерживая тяжелый вздох, засобирался в путь – пора было и честь знать. На прощание он долго смотрел на дочь, словно пытаясь наглядеться, потом подошёл ближе, неловко с непривычки обнял, прижал к широкой груди, точно маленькую девочку, какой она когда-то была, да только он всё пропустил.
– Я скоро вернусь, Аннушка, – сказал он, и голос его звучал глухо. – А ты держись тут. И главное – ничего не бойся, слышишь? Здесь ты среди своих, в безопасности.
– Держусь, батюшка, – прошептала Анна, утыкаясь лицом в его плечо. – И я буду молиться за вас каждый вечер и очень-очень ждать.
Михайло, ещё раз поблагодарив Захаровых и настойчиво оставив им пятьдесят рублей ассигнациями на пропитание Анны (Иван было наотрез не хотел брать, даже зарумянился от негодования, но Львов оказался упрямее, сунул деньги в карман его жилета), вышел в сгустившуюся тьму. Дверь закрылась с тихим стуком. Анна осталась одна в чужом доме, среди незнакомых, хоть и очень душевных людей, приютивших её из жалости и глубокого уважения к Петру Алексеевичу. Но впервые за долгое, бесконечно долгое время она чувствовала не страх – холодный, липкий, неуходящий, парализующий душу, – а что-то совершенно иное, робкое и светлое, похожее на надежду. Такую слабую и тонкую, как эти первые, едва заметные лучи рассвета за мутным оконным стеклом, но живую и настоящую.
***
Весть о бегстве крестьянки Анны дошла до барского дома только через два дня. Женщины, с которыми она работала, поначалу не придали значения тому, что девушки нет. Решили, может, вышла куда. Но потом вернулись вечером домой, а её на месте и не оказалось. Послали сообщить старосте. Тот нехотя пришёл, осмотрел избу, прогулялся по окрестностям. Вернулся и сказал, что если за ночь не возвратится, поедет к барину.
Наутро, убедившись, что Анна так и не пришла, покряхтев и поворчав на судьбу-злодейку, староста запряг кобылу в сани и поехал в Покровское. Там долго искал управляющего, – к барину прямиком соваться поостерегся, да и не по Сеньке шапка. Ему сказали, что Терентий Степаныч прихворал, лежит в избе у знахарки бабки Андронихи. Заохав, староста отправился туда и сбивчиво поведал о том, что девка Анна пропала.
– Как так пропала? Под лёд провалилась, что ль? – удивился управляющий.
– Да нет, откуда? От нас до Волги три версты, мы воду из колодца берём.
– Туда не могла провалиться?
– Нет, она прежде ходила по воду, ничего не случалось.
– Может, заимела себе в деревне милого дружка?
– Не-е-е, – протянул староста. – Она девица ещё, строгих нравов. Работала да молилась, ни с кем ни-ни.
– Куда же подевалась тогда? – продолжил удивляться Терентий Степаныч.
– Одному Богу известно… Может, волки в лес утащили? – предположил староста, испуганно перекрестившись на образ в углу. Был лик святого настолько тёмен от копоти, что даже не рассмотреть, кто это.
– Скажешь тоже! – проворчал управляющий. – Я так думаю, надо к барину идти сообщать… Ох, и будет нам с тобой, – он притронулся к перевязанной голове и поморщился.
Староста опять перекрестился и тяжко вздохнул. Все знали, какой молодой барин в гневе бывает, – не приведи Господь угодить под горячую руку! Самолично бить не станет, ручки белые марать, но приказать может такое, что потом как ходить забудешь на долгие недели. Страсть!
– Может, Терентий Степаныч… вы уж сами… а? – робко предположил староста.
– Сам, конечно, сам, – вздохнул тот, поднимаясь. – Не тебя же, дурака старого, отправлять. Двух слов связать не умеешь. Давай вот чего. Я пока соберусь, да пойду к Льву Константиновичу. Ты возвращайся в деревню и продолжай Анну искать. Может, кто чего видел или слышал. Все дворы обойти, всех спроси. Никого не пропускай.
– Терентий Степаныч… – староста помялся. – Обскажи, пожалуйста, а чего у барина к этой Анне такой интерес?
Управляющий зыркнул на него и прошипел:
– А на конюшне под плетьми отдохнуть не желаешь за такие вопросы? – он протянул к носу визитёра волосатый кулак. – Вот я хворый теперь, а не сам бы тебе как влепил, чтоб юшка брызнула!
– Простите покорно, Терентий Степаныч, – стал кланяться староста. Он попятился назад, сел в сани и поспешил обратно.
Управляющий, кряхтя, с помощью бабки Андронихи оделся. Потом, опираясь на крючковатую палку, выданную ему знахаркой, пошёл к барину. Выслушав его, Лев Константинович сперва не поверил, а когда осознал, пришёл в настоящую, бешеную ярость, какой с ним давно не случалось. Он метался по просторному кабинету, залитому холодным зимним солнцем, кричал так, что дрожали хрустальные подвески на люстре, топал ногами с такой силой, что половицы жалобно стонали, опрокидывал тяжёлые резные стулья, сбрасывал со стола книги и бумаги. Дорогая пенковая трубка, подарок отца, выпала из его трясущихся рук, табак рассыпался по персидскому ковру, оставляя на драгоценном ворсе жёлтые, въедливые пятна.
– Найти! – орал он, задыхаясь от злости, брызгая слюной и багровея лицом. – Вернуть! Живую или мёртвую, мне всё равно! Чтобы ни одна душа из имения не выходила за ворота! Всем дворовым запретить покидать усадьбу, пока не найдём беглянку! Запорю каждого, если упустите!
Терентий Степаныч, у которого голова была перевязана тряпкой, стоял у двери, бледный как смерть, мял в пальцах левой руки шапку и молча ждал приказаний. Правой рукой держался за дверной косяк, потому что его всё ещё шатало, в ушах стоял противный, непрекращающийся звон, а перед глазами то и дело всё плыло, но жаловаться он не смел, понимая – сейчас не время, барин не потерпит никакой слабости.
– Чего стоишь, баран? – закричал князь, пинком ноги отшвыривая к стене подвернувшуюся скамеечку для ног. – Собирай людей! Да не этих дохлых мужиков, а всех, кто верхом ездить обучен! По коням немедля! Обыскать всё! Облазить каждый овраг, каждую деревню, каждый стог сена! Немедленно! Ты слышишь меня, скотина?
Терентий Степаныч, собрав остатки сил, низко поклонился и вышел, тяжело ступая и держась за гудящую голову. Выйдя в коридор, он на мгновение прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Передохнув немного, поплёлся сначала в людскую, за помощниками из дворни, а после на конюшню – седлать лошадей, готовиться к долгой, изматывающей езде по морозу в неизвестном направлении.
Варвара Алексеевна, привлечённая шумом, стояла в коридоре и слушала. Она слышала доносившееся из кабинета крики мужа, его грубые проклятия и страшные слова. Её тонкие пальцы нервно теребили край шерстяной шали. Она не вошла в комнату, не стала ни перечить супругу, ни успокаивать его – давно знала, что в такие минуты к нему лучше не приближаться. Просто стояла у стены, прижав сложенные руки к часто вздымающейся груди, и молча молилась, отчаянно надеясь на то, что Анну не найдут, что девушка успела скрыться, что Лев Константинович более никогда не доберётся до беглянки, что случится чудо.
Князь Барятинский остался один в разгромленном кабинете, тяжело дыша и скрипя зубами. Он подошёл к окну, посмотрел на залитый солнцем, ослепительно белый, нетронутый снег, простиравшийся до самого леса. Потом, в приступе бессильной злобы, с коротким, звериным выдохом разбил кулаком холодное стекло. Острые осколки впились в кожу, но он не почувствовал боли. Кровь закапала на подоконник, но барин и этого не заметил, продолжая смотреть на дорогу, на лес, на этот проклятый, равнодушный ко всему мир. Сейчас Лев Константинович ненавидел всё, что видел: и это солнце, и этот снег, и собственную бессильную ярость, что жгла изнутри.
А пуще всего на свете – непокорную, бессердечную, но такую манящую крестьянку Анну, которая перевернула всю его жизнь с ног на голову.
– Вернёшься, – прошептал он, цедя слова сквозь стиснутые зубы, почти касаясь лицом рамы. – Я тебя найду. Богом клянусь. И тогда ты пожалеешь, что родилась на свет, беглянка. Пожалеешь о каждом своём шаге.
Стекло хрустело под его сапогами. Кровь размеренно капала на ковёр. Он стоял и смотрел в белую, глухую даль, за которой, как ему казалось, скрылась Анна, – и не знал, что девушка уже далеко, и погоня по такой замети не найдёт и следа. В это время на конюшне Терентий Степаныч, превозмогая боль, торопливо ждал, когда ему седлают коня. Рядом суетились ещё пятеро – барские слуги, напуганные барским гневом. Они натягивали тулупы, подтягивали подпруги, тихо переговариваясь между собой.
– По какой дороге поедем-то? – спросил молодой парень с рыжими усами, поправляя шапку.
– По всем, – глухо ответил Терентий, с трудом взбираясь в седло и морщась от боли. – Разделимся. Ты и Степан – на южную, к оврагам. Мы – на лесную дорогу, в Грибово, к кузне, потом на мельницу. Если не найдём до темноты, барин шкуру спустит со всех. Поняли?
Всадники тронулись. Лошади шли, тяжело проваливаясь в глубоком снегу. Морозный воздух обжигал. Вдалеке, за полем, чернел лес – равнодушный, густой, надёжно хранящий свои тайны. И где-то там, за этой стеной деревьев, за долгими верстами заснеженных дорог, Анна, ещё не зная о погоне, уже была в безопасности, согреваясь первой, робкой надеждой на новую жизнь.