Что держит человека на одном месте, когда вокруг на тысячи километров раскинулась дикая, суровая, но при этом удивительно красивая тайга? Что заставляет его просыпаться каждое утро в ветхой избушке, когда тело просит тепла и покоя, а цивилизация готова принять в свои объятия? Ответ на этот вопрос у Агафьи Карповны Лыковой всегда был один, и она не устает повторять его тем, кто прилетает в её таежный тупик с расспросами. «Тятя не велел уезжать». В этих простых словах, звучащих из уст пожилой женщины, кроется сила, которую трудно измерить привычными мерками. Это сила обещания, данного отцу, сила веры, которая оказывается прочнее гранита, и пример верности себе, который в нашем изменчивом мире кажется чем-то совершенно невероятным.
Давайте попробуем хотя бы на мгновение представить себя на её месте. Конец восьмидесятых годов. Агафья остается одна. Ей чуть больше сорока. Только что она закрыла глаза своему отцу, Карпу Осиповичу, человеку, который был для нее центром вселенной, наставником, духовным учителем и единственной опорой. Семья Лыковых, десятилетиями скрывавшаяся от мира, таяла на глазах после того самого контакта с цивилизацией, который пришел к ним в лице геологов в 1978 году. Сначала ушли братья и сестра, а теперь не стало и главы рода. Тишина на заимке повисла такая, что, наверное, звенело в ушах. И именно в этой тишине и прозвучал тот самый наказ отца, который определил всю её дальнейшую судьбу. Он сказал ей, что уход к людям, в этот чужой и непонятный мир, станет для неё погибелью, отступничеством, утратой той благодати, которую они с таким трудом сохраняли вдали от мирской суеты.
И вот тут начинается самое интересное. Что вообще значит «погибнуть» в понимании человека, выросшего в глухом лесу? Для Карпа Лыкова, как и для всей семьи, речь шла вовсе не о физической смерти от голода или холода. Они доказали, что способны десятилетиями выживать в таких условиях, которые нам и не снились. Речь шла о смерти духовной, о «омирщении» души, о растворении в том потоке зла и скверны, который, как они искренне верили, и несет в себе современная цивилизация. Отец видел опасность не в суровой зиме или диком звере, а в соблазнах и грехах, от которых он когда-то увел свою семью. И Агафья, впитавшая это мировоззрение с молоком матери, не могла ослушаться. Дело даже не в слепом послушании. Просто она сама к тому моменту была уже неотъемлемой частью этой вековой тайги. Разве могла бы она представить себя стоящей в очереди в магазине или едущей в автобусе, когда весь её мир умещался в границах, очерченных изгибом реки Еринат и стеной кедрача?
Мы часто говорим о силе воли, читая биографии великих полководцев или спортсменов. Но вдумайтесь: одно дело — проявлять героизм на глазах у публики, под аплодисменты, и совсем другое — ежедневно, на протяжении десятилетий, без свидетелей, без поддержки, держать слово, данное ушедшему. Это тихое, невидимое мужество. Ведь моменты искушения, наверняка, были. Когда спутниковый телефон, появившийся у неё позже, замолкал, когда кончались продукты, когда болезнь валила с ног, а единственным собеседником оставался только козел или кошка, разве не приходила в голову мысль: «А не махнуть ли на всё рукой?» Несколько раз она покидала заимку. Была в больнице, когда здоровье совсем отказывало, гостила у родственников в далеком Таштаголе, даже пробовала жить в старообрядческом монастыре . Это был её шанс увидеть «большую землю», сравнить, понять, что мир не только лишь зло, как ей рассказывали. Она смотрела на города, на поезда, которые называла «избушками на рельсах», на самолеты. Но она неизменно возвращалась. Её неумолимо тянуло назад, к могилам родных, к привычному укладу. И это возвращение, наверное, и было главным, осознанным подтверждением данного обещания. Она не просто осталась потому, что так велел отец. Она осталась, потому что поняла: её место здесь, и это её собственный выбор, подкрепленный волей отца.
Как же протекает жизнь, подчиненная данному много лет назад слову? Она совсем не похожа на романтические картинки отшельничества. Это тяжелый, каждодневный труд, который и в молодые-то годы было непросто тянуть, а уж в преклонном возрасте и подавно. Агафья Карповна, несмотря на свой седьмой, а теперь уже и девятый десяток, сама ведет свое нехитрое хозяйство. Она по-прежнему встает ни свет ни заря, в четыре-пять утра, чтобы успеть переделать все дела до наступления очередной таежной ночи. Первым делом — вода из реки или растопленный снег, ведра, неподъемные для городского человека её лет.
Затем — живность. А её немало. В разное время у неё жили куры, собаки, множество кошек и, конечно, козы. Козы — это её особая забота и любовь, её кормилицы. Она ласково называет их своими детьми, и уход за ними отнимает уйму сил. Попробуйте без электричества, без водопровода, в лютый мороз натаскать сена, воды, приготовить пойло. А ведь нужно еще и огород. Знаменитый огород Лыковых, который они раскорчевали на косогоре почти восемьдесят лет назад, жив до сих пор и требует ухода. Агафья обрабатывает землю мотыгой, сделанной по старинке, террасами, как это делали предки. Картофель, лук, морковь, репа — вот основа её рациона. Спина ноет, руки болят, но земля не ждет. Она помнит наставления отца о труде: без труда не выживешь, и продолжает гнуть спину. Разве это не подвиг верности? Ведь обещание отцу включало в себя не просто физическое нахождение в тайге, но и продолжение того образа жизни, который они вели вместе.
И все это происходит в мире, где у неё, по большому счету, нет иных помощников. Да, конечно, находятся неравнодушные люди. Власти Хакасии, сотрудники заповедника, на территории которого она живет, волонтеры из разных городов. Без них было бы совсем туго. Сын того самого геолога Ерофея, Николай Седов, стал ей верным другом и помощником. Помощники из числа единоверцев, такие как Георгий Данилов, приезжают к ней, чтобы помочь с тяжелой мужской работой, починить что-то, заготовить дрова. Но она ни с кем не может оставаться подолгу. Характер у Агафьи Карповны непростой, это отмечают все, кто с ней знаком. Она и капризной может быть, и что-то выбросить из привезенных продуктов, посчитав это «нечистым». Ей проще одной. Или, как она сама говорит: «Я не одна, я с Богом». В этих словах и кроется главная разгадка её стойкости. Обещание отцу было дано не просто в избе, а перед лицом той самой веры, которая была стержнем всей семьи. Отец завещал ей хранить веру, а покинуть скит означало эту веру предать. Поэтому каждый день, прожитый в тайге, это не просто инерция существования, а сознательный акт духовного делания. Молитва для неё — не ритуал, а сама жизнь, которая заполняет все пустоты и дает силы терпеть немощи.
Интересно, что цивилизация, от которой так бежал её отец, все равно нашла лазейки в этот заповедный мир. И Агафья, как ни странно, приняла часть её даров, но с очень своеобразным, присущим только ей подходом. Она больше не живет в той убогой, заплесневелой хижине, которую нашли геологи в далеком 1978-м. Для неё построили новый, добротный дом. Больше тридцати лет она прожила одна, и вот, на заимке появилось неслыханное чудо — электрический свет. Нет, речь не о люстрах и телевизорах. Энтузиасты провели от солнечной батареи пару скромных лампочек. И это стало событием. Представьте себе: почти всю жизнь провести при свете лучины или керосиновой лампы, а на старости лет получить возможность просто щелкнуть выключателем. Она даже спутниковым телефоном пользуется, освоила одну-единственную кнопку, чтобы в случае нужды позвонить и попросить о помощи. Но при этом она категорически отказывается, например, от продуктов со штрихкодом, считая его «печатью антихриста», и аккуратно складывает их в отдельный чулан для «мирских» гостей. Мясо она по-прежнему не может есть с кровью и вымачивает его несколько дней в воде, как учили родители. Она разрешает помощникам использовать бензопилу для заготовки дров, потому что самой это уже не под силу, но сама к ней почти не притрагивается, предпочитая старые методы. Это не лицемерие. Это потрясающий пример сохранения своей идентичности. Она берет от цивилизации лишь самое необходимое для выживания, но не пускает её в свою душу, свято оберегая те внутренние заветы, которые передал ей отец.
А что же насчет страха? Ведь обещание не уезжать означает и ежеминутную готовность встретиться с реальной опасностью. Тайга — не парк для прогулок. Медведи здесь — частые гости. Они кружат вокруг избы постоянно, и, хотя обычно не нападают, страх перед ними — это нормальная реакция любого человека. Однажды, когда Агафья с гостем ночевали в старой избе, медведь подошел так близко, что хруст веток раздавался, казалось, прямо у порога. И тогда, по воспоминаниям спутника, он впервые увидел в её глазах настоящий, животный страх. Но страх страхом, а бежать-то некуда. Да и нельзя. Можно лишь взять пугач, подаренный инспекторами заповедника, и молиться. Она и молится. И медведи уходят. Агафья рассказывала, как однажды вышла на крыльцо с кастрюлей и крикнула на зверя: «Ирод, отойди!» — и тот послушался. Конечно, это не колдовство, а скорее, твердая вера в то, что её хранит Бог и молитвы отца. Эта вера снимает страх и дает силы жить там, где любой другой умер бы от ужаса и тоски. Обещание не покидать тайгу — это еще и обещание не бояться её, принять её как дом, несмотря на все опасности.
Задумаемся на минуту и о другом. Мы привыкли мерить жизнь событиями, путешествиями, сменой впечатлений. А можно ли назвать жизнь Агафьи Лыковой однообразной и скучной? Внешне — да. Изо дня в день одни и те же горы, одна и та же река, одни и те же действия. Но в этом внешнем однообразии скрыта такая глубина внутренней работы, которую нам, вечно спешащим и отвлеченным, трудно вообразить. У неё нет интернета, чтобы убить время, нет телевизора, чтобы отвлечься. Все её время занято молитвой, трудом и, как это ни удивительно звучит, созерцанием. Она умеет замечать красоту в малом, в том, мимо чего мы проходим, не поворачивая головы. Она искренне радуется первым весенним бабочкам, котятам, родившимся у кошки, дружным всходам на огороде. Её радость проста и чиста, она не отравлена рекламой и погоней за модой. И в этом тоже часть её обещания отцу. Он учил детей жить своим трудом и радоваться дарам Божьим, не ища счастья вдали от родного порога. И она послушно и смиренно принимает эту радость.
Конечно, нельзя идеализировать эту жизнь. Она полна не только тихой радости, но и боли, усталости и болезней. С каждым годом ей всё труднее управляться с хозяйством. Она сама это понимает. Отказываясь переезжать к людям, она принимает их помощь на своих условиях. Она просит привезти ей помощника для огорода, корм для коз, свечи, муку. Её духовный отец регулярно уговаривает её отказаться хотя бы от коз, которые требуют слишком много сил, но она стоит на своем. «Это же мои дети», — говорит она. И в этом упрямстве — опять же, верность тому миру, который был создан её семьей. Лыковы всегда держали скотину, это часть их уклада. Отказаться от коз — значит отступить от того образа жизни, который завещал отец. Это еще одна маленькая, но важная битва за сохранение его мира. Она знает, что её ждет впереди. Смерть её не пугает. На вопрос о том, какой она хочет её видеть, Агафья отвечает со спокойной уверенностью: «По-старому. В доску. Без врачей. Тятя так ушёл, мама так ушла. Господь и меня приберёт» . Она не цепляется за жизнь любой ценой, она готова принять конец так же, как жила — в молитве и смирении, рядом с родными могилами. В этом тоже исполнение обещания: не оставить их, остаться с ними до самого своего смертного часа.
И вот, когда весь мир спорит о том, нужно ли помогать отшельнице или оставить её в покое, уважать её выбор или насильно «спасать», она продолжает жить своей, непостижимой для большинства из нас жизнью . Её история — это не туристический аттракцион, как иногда пытаются представить, и не повод для праздного любопытства. Это невероятный по своей силе укор нашему безволию и нашему забвению. Мы с легкостью раздаем обещания и так же легко о них забываем, находя тысячу оправданий. Мы гонимся за сиюминутными удовольствиями и страшимся тишины. Агафья Лыкова, живущая там, где время течет по солнцу и звездам, а связь с миром осуществляется через спутниковый телефон с одной кнопкой, показывает пример того, что, оказывается, можно иначе. Можно прожить всю жизнь в согласии с данным однажды словом, и найти в этом не унылое прозябание, а высший смысл и свободу. Она держит свое обещание не потому, что связана им, а потому, что оно стало ею самой. Обещание, данное отцу, превратилось в её судьбу. И пока утром над рекой Еринат поднимается туман, а пожилая женщина в стареньком платке выходит к ледяной воде с ведром, это нерушимое слово продолжает звучать в тишине древней тайги. И будет звучать до тех пор, пока бьется её сердце.