Тишину таежного утра января 2016 года разорвал даже не звук, а скорее ощущение беды. Представьте себе бескрайнее море заснеженной тайги, скованной крепчайшим сибирским морозом, где среди вековых кедров затерялась крошечная избушка. В этом мире, где нет дорог и цивилизация кажется мифом, жила она — семидесятилетняя Агафья Карповна Лыкова. Человек, для которого понятие «дом» неразрывно связано с таежным тупиком, с запахом смолы и студеной водой горной реки. И именно здесь, в этом добровольном затворничестве, случилось то, что заставило ее нажать кнопку на устройстве, которое она не любила и откровенно побаивалась, — спутниковом телефоне.
Как часто мы, жители шумных городов, морщимся от изобилия сигналов и звонков? Мы привыкли к ним, они — раздражающий фон нашей жизни. Но только не там, в верховьях реки Еринат. Там каждый выход на связь — это событие, требующее веской причины. И причина, которая заставила Агафью преодолеть свое недоверие к «бесовской технике», была по-настоящему серьезной. Боль. Дикая, не отпускающая, лишающая сна и возможности двигаться боль в ногах и спине. Она стала той непреодолимой стеной, о которую разбилась удивительная выносливость этой хрупкой женщины. «Отнялись ноги», — это не фигура речи в устах человека, привыкшего за день проходить десятки километров по таежным распадкам в поисках шишек или сена для коз. Это приговор, который в глухом лесу звучит как самый страшный звериный рык. Ведь кому поручить хозяйство? Кто позаботится о живности, которая для нее не просто скот, а живые души, доверенные Богом?
Сигнал, пробившийся сквозь спутниковые помехи, был пойман на «большой земле» мгновенно. Можно долго рассуждать о бюрократии и о том, что мир давно забыл о таких, как Агафья, но это будет неправдой. На ее зов откликнулись те, для кого эта отшельница стала неотъемлемой частью сибирской души. Губернатор Кемеровской области Аман Тулеев, человек, который лично знал Агафью много лет, отдал приказ без промедлений. Счет шел не на дни — на часы. Отыскать заимку с воздуха в зимней тайге — задача не из легких, но для пилотов, знающих каждый изгиб Абаканского хребта, это была особая миссия. Они летели не просто за пациентом, они летели за той, кого в народе уважительно величают «хозяйкой тайги».
Зрелище, которое предстало перед спасателями и медиками, могло бы смутить кого угодно, но только не Агафью. В утлой, но необычайно уютно обустроенной избушке царила тревога, смешанная с непоколебимой верой. Она не металась в панике. Она собиралась. И этот сбор в больницу сильно отличался от обычных человеческих сборов. Что возьмет с собой человек, оказавшийся на пороге экстренной госпитализации? Документы, деньги, телефон, сменную одежду? Агафья Лыкова взяла с собой в вертолет иконы, без которых не мысля своей души, сухари и ту самую родниковую воду, к которой привыкла за всю свою жизнь. Представляете себе эту картину? Гул винтов, суета облаченных в яркие куртки людей с носилками, и маленькая фигурка в платке, бережно прижимающая к груди образá святых и сосуд с водой, словно это главное лекарство от всех недугов. И в этом была вся она — не от мира сего, живущая по иным, неведомым нам законам.
Когда гул вертолета стих, а заснеженные пики гор остались где-то внизу, началось самое тяжелое испытание для этой женщины — возвращение в мир, который она покинула сознательно и навсегда. Впервые с 1990 года Агафья Лыкова прервала свое отшельничество так надолго и так далеко. Таштагол, небольшой городок на юге Кузбасса, показался ей, должно быть, фантастическим столпотворением. Центральная районная больница, оснащенная по современным меркам, стала для нее порталом в иную реальность. Медицинский персонал был предупрежден о специфике пациентки, но разве можно подготовиться к встрече с легендой? Медсестры, привыкшие к разным пациентам, рассказывали потом, как завороженно смотрели на эти руки. Натруженные, покрытые цыпками и мозолями, руки, которые знали и топор, и косу, и ласку козьего вымени. Одна из них, смазывая огрубевшую кожу смягчающим кремом, по-простому приговаривала: «Вот, помажу тебе ручки, чтобы помягче были. А то ты же коз раздаиваешь, видишь, руки какие стали». И эта простая, почти дочерняя забота пробила броню многолетнего одиночества. Агафья, всегда сторонившаяся чужих, лишь смущенно улыбалась в ответ.
Диагноз, поставленный врачами, не был сенсационным — обострение остеохондроза. Для человека, который десятилетиями спал на жестких нарах, таскал ведра с водой по обледенелым тропам и не знал элементарного комфорта, это был закономерный итог. Но удивило медиков другое. Едва острая боль отступила под действием препаратов, как Агафья начала рваться домой. Не просто проситься, а буквально требовать выписки. Каждое утро в больничной палате начиналось с одного и того же вопроса: «Когда отпустите?». Она лежала на койке, окруженная расставленными иконами, и взгляд ее был устремлен не в больничный потолок, а куда-то сквозь стены — туда, где в заснеженном тупике осталось ее хозяйство. «Коза яловая... кошка слезки лила, когда уезжала... как они там без меня?» — эта тревога стала навязчивой идеей, перекрывающей всякое желание лечиться.
Понять ее было можно. Больница для Агафьи была не спасением, а тюрьмой. Мир за окном пугал ее своим абсурдом. Она смотрела на улицу Таштагола и не могла взять в толк: «Сколько машин много, зачем их столько нужно? Дыму-то сколько от них, дышать нечем…». Этот вопрос — не риторический и не наигранный. Он выдает глубочайший разрыв между ее мироощущением и нашим. Действительно, зачем нам столько машин, если от них нечем дышать? Мы не задаем себе этих вопросов, потому что привыкли к смогу, а она, с ее-то стерильно чистым таежным воздухом, чувствовала городской дух как удушье. От больничной еды она, конечно же, отказалась. Во-первых, посты, которые она строго соблюдает, а во-вторых, ее организм, не знавший химии и усилителей вкуса, просто не принимал «общепитовскую» пищу. Родные и знакомые носили ей свежую родниковую воду и что-то простое, натуральное. Она жила в палате по своему уставу, превратив ее в маленький скит: сон, еда и молитва.
Несмотря на капризность, которую отмечали медсестры, Агафья не была замкнутой букой. Наоборот, она оказалась очень общительной, но с очень четким фильтром. Она прекрасно помнила всех, кто когда-либо был к ней добр, называла всех по именам. Ее визитерами стали и глава района Владимир Макута, которого она сердечно приветствовала как старого друга, и сам губернатор Аман Тулеев, с которым они познакомились еще в далеком 1997 году. Ей приносили теплые вещи, платки, войлочные бурки, фрукты, которые она любила. И каждому она находила свое слово. Но внутри нее все равно горел один огонь — огонь нетерпения. Она была не робкой старушкой, напуганной миром, она была хозяйкой тайги, которая временно оказалась в золотой клетке. И как только врачи сказали, что острая боль купирована и можно лечиться амбулаторно — мазями, которые ей дали с собой, — она тут же засобиралась.
Сцена прощания у вертолета в аэропорту Таштагола была по-настоящему символичной. Холодный ветер, свист лопастей, и Агафья, которая ступает еще осторожно, но уже смотрит туда, в сторону дома, а не на провожающих. Аман Тулеев приехал проводить ее лично. Прямо в салоне вертолета перед вылетом накрыли скромный стол с чаем и пирогами — некий ритуал проводов, где встретились два мира: власть и отшельничество. Агафья сняла с рук и подарила губернатору рукавицы, связанные из козьей шерсти — жест, который говорит о большем, чем просто вежливость. Это благодарность, исходящая из самого сердца, вещь, согретая ее руками. В ответ она получила теплый платок и обещание помощи. Но самым трогательным моментом стал ее вздох, когда вертолет начал набирать высоту: «На такую высоту взмывается! Святому Николе только и остается молиться». Святой Николай — покровитель путешествующих, и она, взлетая над горами, поручала себя и свою жизнь только Богу, а не железной машине.
Почему же эта история так врезалась в память многих людей, следящих за ее судьбой и по сей день? Ведь мало ли пожилых людей попадают в больницы? Дело в том, что неделя, проведенная Агафьей Лыковой на больничной койке, стала не просто фактом биографии, а притчей. Притчей о стойкости, которая граничит с упрямством, и о том, что сила духа способна пересилить даже физическую немощь. Врачи, обследовав ее, лишь подтвердили то, что не укладывается в голове современного человека: изношенность суставов у этой женщины была колоссальной, но внутренний стержень, закаленный верой и трудом, держал ее на ногах буквально на одном морально-волевом усилии. И не просто держал, а заставлял спустя короткое время снова ходить по бурелому, валить сухостой и ухаживать за скотиной.
Эта эвакуация высветила один очень важный нюанс, о котором часто забывают любители красивых легенд об «одинокой отшельнице». Агафья Лыкова вовсе не оторвана от цивилизации в полном смысле слова. Да, она живет в изоляции, но над ней словно раскинут невидимый купол заботы со стороны государства и простых людей. Этот вертолет, экстренно присланный по звонку, не был случайностью или пиар-акцией. Это была работа отлаженной системы, где егеря, местная администрация, губернатор и волонтеры знают, что режим помощи «на заимке» должен быть бесперебойным. Мы привыкли считать ее символом ушедшей Руси, но ее спасают самые современные технологии и милосердие десятков незнакомых ей меценатов, которые сбрасываются на муку, свечи и сено. Этот контраст поражает: самолет садится на лед реки, чтобы доставить корм козам; спутниковая связь включается, чтобы попросить гостинцев — сушек и пряников.
А как же то обещание, данное отцу, не покидать тайгу, о котором часто пишут? Это не столько формальный обет, сколько суть ее личности. В ее глазах не было страха перед смертью в одиночестве, был только страх согрешить, изменив своему пути. Именно поэтому, когда родственники и врачи в очередной раз принялись уговаривать ее остаться поближе к людям, она лишь делала вид, что не слышит, или переводила разговор на белого петуха-драчуна, которого пришлось зарубить, или на наглого медведя, что повадился хозяйничать на огороде . Ее жизнь — это беспрестанное решение бытовых загадок, которые ей по душе куда больше, чем разгадывание хитросплетений современного мира.
Можно ли сказать, что госпитализация 2016 года что-то изменила в Агафье? Изменила она скорее нас. Мы увидели, что даже в этом островке архаики, в этой хрупкой, но несгибаемой старушке скрыта невероятная сила. Когда в вертолете она улыбалась, глядя на тайгу с высоты птичьего полета, было ясно: она возвращается не «доживать», а жить. Там, внизу, под лохматыми лапами елей, ее ждали любимые кошки, козы, которых надо доить, холодная изба, которую надо топить, и бесконечная молитва. И в этой простоте скрывалось куда больше смысла, чем во всей суете, которую она оставила за бортом винтокрылой машины. Она вернулась, чтобы снова стать частью этой тайги, доказав, что настоящий дом там, где твоя душа обретает покой, даже если этот покой приходится отстаивать ценой неимоверной физической боли. И когда в следующий раз вы по привычке пожалуетесь на усталость или бытовые неудобства, просто вспомните женщину, которая, превозмогая боль в ногах, поднялась на борт вертолета с иконами и родниковой водой, потому что другого мира она не знала и знать не хотела. В этом и был ее главный, не видимый врачам иммунитет.