Представьте себе место, где время измеряется не стрелками часов, а восходом солнца, молитвой и сменой времён года. Место, куда не доносится гул машин, где воздух пахнет кедровой смолой и сырой землёй, а единственным ориентиром в пространстве служит русло холодной горной реки. Здесь, на границе хакасской тайги и неба, живёт Агафья Лыкова. О её судьбе написаны книги, сняты фильмы, но за всей мишурой публичности мы часто упускаем то, что составляет саму ткань её жизни — простой, но невероятно глубокий быт. И самый верный способ понять мир этого человека — заглянуть в её миску. Чем же на самом деле питается женщина, для которой штрих-код на упаковке стал символом чуждого, «мирского» мира, а пища телесная неотделима от пищи духовной?
Завтрак Агафьи Лыковой начинается не с кофе. Его она никогда не пробовала и, вероятно, сочла бы горькой отравой. Её утро начинается с молитвы. Духовный наставник отшельницы, иерей Игорь Мыльников, не раз замечал в беседах с журналистами, что день этой женщины выстроен вокруг строгого молитвенного правила, и лишь затем она приступает к «мирским делам», к которым относит и заботу о хлебе насущном. Хлеб здесь — понятие сакральное. Это не просто выпечка, которую покупают в магазине, нарезая ровными ломтями. Это результат долгого, почти медитативного труда, итог союза муки, воды, закваски и, как говорит сама Агафья, молитвы. Много лет назад корреспондентам, добравшимся до её заимки, она раскрыла рецепт, который сегодня кажется метафорой её философии: «Доля пшеничной муки, две доли ржаной муки с закваской и молитва». Испечённый таким образом каравай, по её собственному уверению, не черствеет неделями. Для человека, живущего в условиях, где каждый ломоть на счету, где нет возможности каждый день бегать в пекарню, это свойство хлеба сродни маленькому чуду.
Но прежде чем оказаться на столе, этот хлеб проходит долгий путь. Агафья печёт его на закваске, доставшейся ей от матери, Акулины Карповны. Это не промышленные дрожжи, бурлящие и торопливые, а живая субстанция, которую нужно холить и лелеять, подкармливая мукой и теплом печи. Эта закваска — ниточка, связывающая её с ушедшими родными, с детством, которое и представить-то трудно: мир без электричества, где спички были роскошью, а огонь в очаге предписывалось хранить неугасимым. Старообрядцы часовенного согласия, к которым принадлежит Агафья, не пользовались спичками принципиально, считая их дьявольским соблазном. Огонь высекали кресалом или переносили из печи в печь. Сейчас спички в её обиходе появились, но печь по-прежнему остаётся сердцем дома. Именно в её недрах, прокалённых березовыми дровами, рождается тот самый хлеб, которым она угощает редких гостей. Правда, угощает по-особому: гости едят её хлеб, но сама Агафья никогда не сядет с ними за один стол и не станет пить из чужой посуды. Мирское и своё, намоленное, не должны смешиваться — это закон, который она чтит неукоснительно.
Основа же её повседневного стола скрыта от посторонних глаз в земле. Огород Агафьи — это не грядки для развлечения, это стратегический запас, обеспечивающий автономию на долгую сибирскую зиму. Что растёт на этих грядах, вскопанных вручную на склоне, где по весне бродят любопытные медведи? Картофель, репа, морковь. Казалось бы, скудный набор для современного человека, привыкшего к изобилию супермаркетов. Но для отшельницы это — богатство. Картошка составляет основу рациона. Её варят, пекут в золе, из неё же, вероятно, варят похлёбки. Репа, незаслуженно забытая на «большой земле», здесь по-прежнему в чести — она неприхотлива, отлично хранится и даёт сладость естественного происхождения. В хорошие годы удаются тыква и горох — последний вообще незаменим для постного стола, которым славится старообрядческая кухня. Волонтёры и помощники, навещающие Агафью, помогают ей справляться с тяжёлыми земляными работами, ведь с каждым годом вскапывать глинистую таёжную почву всё труднее. Но без этого урожая ей не пережить суровую зиму, когда заимку заметает по самую крышу, а река встаёт настолько крепко, что ни лодке не пройти, ни вертолёту сесть.
К зиме она делает запасы, достойные рачительного хозяина позапрошлого века. В земляном погребе, вырытом прямо на огороде, рядами укладываются овощи. В сарае, пристроенном к дому, хранятся мешки с крупой и мукой, которые завозят помощники. Но что интересно: Агафья принимает помощь, но с большим разбором, и её «продовольственная политика» раскрывает целое мировоззрение. Она решительно не станет есть «тушёнку», равно как и любой другой продукт, на упаковке которого красуется штрих-код. Этот значок, для нас — просто элемент полиграфии, для неё — «печать антихриста». Это не каприз и не старческая причуда, а глубинное религиозное убеждение. Мир, лежащий за пределами тайги, воспринимается как царство зла и соблазна, и любая вещь оттуда, маркированная таинственным кодом, несёт на себе его отпечаток. Корреспонденты не раз с иронией замечали, что продукты со штрих-кодом Агафья бережно складирует отдельно — «для гостей», или, как она их называет, «для ваших». Сама же она старается питаться тем, что дано Богом непосредственно: выращено руками, поймано в реке или получено от домашней скотины. Дары цивилизации, даже такие простые, как консервы, остаются для неё чуждыми, почти инфернальными предметами.
Животный белок в её меню — это редкость, скорее праздник, чем обыденность. И главный источник этого белка — не охота, а козы. Агафья содержит нескольких коз, и эти животные для неё — настоящие кормилицы. Козье молоко — это и питание, и лекарство, и основа для редких «скоромных» блюд в периоды, когда пост не действует. Агафья делает простоквашу, возможно, какой-то примитивный творог. Ей привозят сушёный творог, который можно долго хранить без холодильника, размачивая по мере надобности. Мясо на столе появляется нечасто, но метко. Своих коз она не забивает, но может принять от проверенных людей, например, от родственников-единоверцев, домашнее мясо или сало. Когда ей передают гостинцы, она относится к ним почтительно, но мясо дикого зверя или домашней скотины проходит тщательную подготовку, предписанную религиозными канонами. Мясо нужно вымочить, чтобы в нём не осталось крови. Кровь в пищу старообрядцы не употребляют категорически, считая её вместилищем души. Поэтому процесс приготовления любого мясного блюда растягивается на несколько дней, пока вода не станет чистой, а мясо — дозволенным. Упоминается, что гостья может сварить похлёбку из свежей рыбы, которую изредка удаётся поймать в Еринате. Сам процесс ловли — тоже испытание. Ставить «заездки», примитивные ловушки на рыбу, приходится в ледяной воде горной реки. Даже молодые помощники диву давались, как эта сухонькая старушка часами возится в воде, а потом вспоминает, что за весь день у неё маковой росинки во рту не было.
Отдельная история — это дикоросы. Тайга для Агафьи — это не только угрожающая чащоба с медведями, но и щедрая кладовая. Грибы, ягоды, кедровые шишки — всё это когда-то составляло основу выживания всей семьи Лыковых, особенно в страшные голодные годы, от которых умерла мать. Сейчас Агафья тоже собирает дары леса, но возраст и здоровье уже не позволяют ей уходить далеко от заимки. Тем не менее, брусника и черника, вероятно, входят в её зимний рацион как источник витаминов. Раньше, в молодости, семья заготавливала кедровый орех, который по калорийности и питательности способен заменить мясо, но сейчас это трудоёмкое занятие почти невозможно для одинокой женщины. А вот мёд на её столе бывает. Его привозят гости и духовные чада, и он, не имея «печати» в виде штрих-кода, будучи продуктом пчёл, а не завода, принимается с благодарностью. Этот мёд добавляют в травяные взвары, а не в чай, потому что «настоящего» чая, завезённого из Китая или Индии, в её обиходе, скорее всего, нет, либо он появляется лишь с гостями. В ход идут местные травы: иван-чай, лист смородины, сушёные ягоды малины.
Задумывались ли вы когда-нибудь, что значит есть «просто»? Для Агафьи Лыковой понятие аскетизма — это не диета ради здоровья или моды, а способ существования. Отец Игорь Мыльников рассказывал, что иногда отшельница может целый день довольствоваться стаканом воды и ломтём своего хлеба. Это не недостаток продуктов — запасы у неё всегда есть, порой даже избыточные, потому что память о голодной смерти матери заставляет запасать провиант на годы вперёд. Это сознательное ограничение, потребность души, а не тела. Её день заполнен тяжёлым физическим трудом: нужно натаскать воды, наколоть дров, убрать снег, накормить коз и восемь кур-несушек, присмотреть за кошками, которые ловят мышей в сарае. И на фоне этого бесконечного круга забот она может просто забыть поесть. Или осознанно отказать себе, потому что пост — а она строго соблюдает все четыре поста, а также среду и пятницу — не время думать о чреве. Именно поэтому свой юбилей, 80-летие, пришедшееся на Великий пост, она попросила встретить без гостей и мирской суеты. Какое уж тут застолье, когда душа готовится к Пасхе?
К гостям у неё отношение трепетное, но дистанцированное. Она рада гостинцам, но именно тем, что привезены от чистого сердца и не несут «мирской скверны». Фрукты — вот настоящая слабость Агафьи. Бананы. Трудно представить более инородный для тайги продукт, чем жёлтый банан. Но для старушки, никогда не знавшей тропических вкусов, они стали любимым лакомством. Ей также везут виноград и гранаты. Принимая эти коробки, она радуется по-детски непосредственно, ведь для неё это не просто еда, а послание из того огромного, непонятного и пугающего мира, куда ей путь заказан. Но даже эти угощения она не станет есть из общей тарелки. Её правила гостеприимства строго регламентированы: для «мирских» — отдельная посуда, для неё — своя. Это не высокомерие, это страх оскверниться, нарушить строй жизни, в котором чистое и нечистое разграничены чётко, как свет и тьма за окном.
Готовит она в русской печи или на буржуйке, летом — на костре. Утварь проста до примитивности: глиняные горшки, чугунки, металлические миски и кружки. Никаких тефлоновых сковородок, блендеров или микроволновок. Вся еда — варёная, печёная или тушёная. Жареного, скорее всего, практически нет, потому что подсолнечное масло — продукт привозной и долгое время был роскошью даже на большой земле. Основной способ консервации — сушка на ветру и солнце. Рыбу когда-то резали тонкими полосами и вялили, грибы нанизывали на нитки и развешивали под навесом. Квашения и соления тоже присутствуют, благо соль теперь не дефицит. А ведь когда-то семья Лыковых годами жила без соли, и это было «истинное мучение», о котором они рассказывали первым геологам. Отсутствие соли — это не просто пресный вкус, это слабость, отёки, нарушение водно-солевого баланса. Сейчас соль у Агафьи есть, но она использует её крайне умеренно, памятуя о том, что это драгоценность.
Вода — ещё один ключевой ингредиент её кухни. Чистейшая вода из Ерината, которую она носит вёдрами. Та самая вода, которую она пьёт вместо чая и на которой замешивает хлеб. Говорят, когда она впервые оказалась в городе, ей стало плохо от тамошней воды — «грязная», хлорированная, мёртвая по сравнению с живой влагой её таёжной реки. Эта вода — метафора её питания: простое, чистое, природное, без примесей химии и искусственных добавок. Можем ли мы, привыкшие к газировке и коктейлям, представить вкус этой воды, которая пьётся как благословение? Задумайтесь, как меняется само ощущение еды, когда каждый глоток и каждый кусок являются результатом твоего труда, когда ты знаешь каждую картофелину в лицо, когда хлеб пахнет не дрожжами, а печным дымом и временем.
Рацион Агафьи Лыковой — это не диета, а исповедь. Это рассказ о том, как выжить, не предав себя. Её отношение к еде зеркально отражает её отношение к миру. Она не приемлет «быструю» еду, потому что не терпит суеты и спешки. Она не ест помеченное штрих-кодом, потому что отказывается принимать правила игры современной цивилизации, которую считает царством обмана. Она сажает овощи в землю, веря, что семя прорастёт по воле Божьей, а не потому что на упаковке написан процент всхожести. В её мире всё одухотворено, всё имеет душу — и огонь, высекаемый из камня, и закваска, бродящая в деже, и вода, бегущая по камням. Мы, живущие в мире сверхпотребления, где еда стала развлечением, наркотиком и ядом, смотрим на неё с изумлением. Как можно жить, питаясь репой и водой? А она, наверное, смотрит на нас с не меньшим недоумением: как можно жить, питаясь «химией» и теряя себя? Её пища не развлекает, не утешает, не убивает время. Она просто даёт силы для молитвы и труда, а большего этой удивительной, несгибаемой женщине и не нужно.
В итоге, за простым перечнем продуктов — картошка, репа, козье молоко, хлеб, капуста, рыба — встаёт нечто неизмеримо большее. Это система мироздания, где ломоть хлеба равен молитве, а горсть гороха — спасению от голода. Это гастрономический портрет человека, который сумел остаться собой там, где любой из нас погиб бы за неделю. Её тарелка — это не набор калорий, это целая философия, из которой мы, жители цифровой эпохи, можем извлечь главный урок: вкус еде придают не специи, а правда, с которой ты живёшь.