Можно ли остаться чистым в мире, который, кажется, насквозь пропитан грязью? Вопрос этот способен поставить в тупик кого угодно, но только не человека, чья жизнь вот уже девятый десяток лет протекает в тысячах километров от ближайшего супермаркета, водопровода и даже простой проезжей дороги. Речь об Агафье Карповне Лыковой, затворнице с берегов реки Еринат, для которой чистота и гигиена давно перестали быть просто физиологической необходимостью и превратились в нечто гораздо более глубокое — в акт веры, духовную дисциплину и, если хотите, в единственно возможный способ взаимодействия с чуждым и опасным внешним миром. Когда смотришь на её быт со стороны, легко обмануться, представив себе унылую картину запустения. Однако за внешней суровостью скрывается стройная, почти богословская система, в которой каждая крупица соли, каждое прикосновение и каждая вещь имеют вес и значение.
Первое, что бросается в глаза любому, кто добирался до заимки Лыковой, это невероятная, почти стерильная для таёжных условий чистота её лица и рук. Для человека, который принципиально отвергает мыло в любом его виде — ни твердого, ни жидкого, ни тем более современного геля для душа, — это кажется парадоксом . Откуда же берется эта ухоженность? Агафья не пользуется ни шампунями, ни кремами. Единственный дозволенный «очиститель» для неё — чистая речная вода и, вероятно, натуральные волокна растений вроде осоки или тряпицы, которыми можно снять верхний слой грязи. Секрет же кроется не в химической формуле, а в образе жизни. Её организм работает как совершенный, саморегулирующийся механизм. Отсутствие в рационе рафинированного сахара, промышленных жиров и всяческой «химии» приводит к тому, что кожа попросту не выделяет тех токсинов, которые знакомы каждому городскому жителю . В каком-то смысле она чиста не потому, что постоянно моется, а потому, что не загрязняет себя изнутри. Это чистота, растущая из нутра, а не наведенная снаружи.
Но не стоит думать, будто отказ от мыла — это лишь следствие бедности или незнания. Здесь мы подходим к краеугольному камню мировоззрения Агафьи Карповны — понятию «мирского». В её системе координат мыло является продуктом «мира», а значит, предметом, несущим на себе печать греха и скверны. То же самое касается и множества других, казалось бы, безобидных вещей. Она никогда не прикоснется к спиртному, её рука не поднимется за сигаретой — эти вещи помечены для неё словом «табашник», в котором презрение к привычке смешано с религиозным запретом . Но самое удивительное ограничение касается даже не предметов, а продуктов. Соль, без которой жизнь в тайге была бы и вовсе невыносимой, Агафья берет только кусковую, каменную. Мелкая, пакетированная, снабженная штрих-кодом, вызывает отторжение. Сделано это отнюдь не из кулинарного снобизма. Штрих-код для отшельницы — своего рода магический знак, печать антихриста, и принять продукт с такой пометкой значит добровольно впустить в свою жизнь посланника чуждой системы. Спорить с такой логикой бессмысленно, ибо она опирается не на рациональное знание, а на куда более древнюю и глубинную апокалиптическую традицию.
Из этого же корня растет и знаменитое правило, регулирующее физический контакт. Любой, кто приближается к дому Агафьи, должен помнить: рукопожатие исключено. Она не позволяет дотрагиваться до себя и сама старается никого не касаться . Если же случайное прикосновение всё-таки происходит, следует немедленное омовение рук речной водой. Внешне это может показаться проявлением брезгливости или, как мягко выражаются психологи, «избегающим поведением». Но корень иной — страх перед болезнью, переплавленный закалкой таёжного иммунитета в настоящую фобию. Агафья помнит урок, преподанный с чудовищной жестокостью. Стоило миру в лице геологов и журналистов впервые нагрянуть на заимку, как следом за изумлением и восторгом пришла беда. Хрупкий, кристально чистый организм её братьев и сестры, никогда не встречавшийся с банальными вирусами, сгорел от пневмонии и инфекций за считанные месяцы. С тех пор любое прикосновение извне — это не просто нарушение личных границ, но потенциальная угроза смерти. Поэтому руки Агафьи, всегда готовые к работе с землей или скотиной, остаются для чужаков закрытыми.
Мытье тела в целом представляет собой отдельную, крайне специфическую практику. Идея традиционной русской бани, с её жаром и паром, для Лыковой — табу. Вероятно, это перекликается с древними поверьями, где баня считалась местом обиталища нечистой силы . Летом вопрос гигиены решается почти по-спартански: вода набирается в деревянное корыто, оставляется согреваться под солнечными лучами, и затем происходит омовение. Никакой горячей воды в привычном понимании, никаких шаек с кипятком. Зимой же эта процедура, надо полагать, упрощается до локального умывания и обтирания снегом, хотя доподлинно об этом Агафья рассказывает скупо. Когда её спрашивают о чистоте, она отшучивается, что в тайге и «грязь чистая». В этом утверждении нет ни капли кокетства — она искренне полагает, что земля, пыльца кедра или древесная труха не могут сравниться с той липкой, невидимой глазом скверной, что оседает на человеке в городе.
Особого внимания заслуживает организация быта, ведь для Агафьи чистота плавно перетекает из физической плоскости в бытовую магию. Всё, что попадает на её стол, проходит строжайший контроль. Посуда, из которой ест она сама, и та, что выделяется редким гостям, никогда не пересекаются. Практически никто из посторонних не может похвастаться, что разделил с ней трапезу из одного котла. Это ритуальное разделение, проведенное незримой чертой, охраняет её не столько от микробов, сколько от символического осквернения. В избе, по словам наблюдателей, царит аскетичный порядок. Несмотря на отсутствие пылесосов и моющих средств, всё разложено по своим местам. Здесь нет захламленности, свойственной иногда одиноким старикам, но есть функциональность и пустота, освобождающая место для молитвы. Эта чистота сродни монашеской келье, где отсутствие вещей означает отсутствие лишних мыслей.
И вот здесь самое время задаться резонным вопросом: а что же делать с тем, что по-настоящему досаждает? Ведь тайга — это не стерильная лаборатория. Это полчища гнуса, мошкары, муравьев и, что куда серьезнее, клещей — разносчиков энцефалита. Как справляться со всем этим «зверинцем», если использовать репелленты «не можно» (одно из любимых слов отшельницы, ёмко выражающее суть её запретов )? Ответ удивит всякого, кто привык полагаться на химию: она с этим не справляется в нашем понимании. Для Агафьи Лыковой лесные паразиты — такая же неотъемлемая часть бремени, как снег или дождь. Снимать с себя присосавшихся клещей для неё такая же рутина, как для дачника пропалывать грядки. Гости заимки рассказывают, что она без тени брезгливости, почти машинально извлекает насекомых из складок одежды и продолжает заниматься своими делами . Она принимает их как должное, как часть общей «чистой грязи» тайги. Иммунитет, выработанный десятилетиями, возможно, гасит острую реакцию на укусы, но вряд ли способен полностью нейтрализовать инфекцию. Скорее, здесь работает та же логика, что и с запретом на «мирские» лекарства: всё в руках Божьих, а переживать сверх меры о плотском — грех.
Кульминацией этого противостояния «чистого» и «нечистого» стали перемены, на которые Агафье всё же пришлось пойти в последние годы. Ведь даже самый строгий устав иногда молчит перед суровой необходимостью. Долгое время она жила в ветхой, почерневшей от времени избушке. Но когда дело коснулось строительства нового дома, пришлось допустить помощь волонтёров и даже принять подарок от известного предпринимателя . Казалось бы, вот он, компромисс. Но нет, и здесь проявился характер. По свидетельствам людей, которые помогали с обустройством, отшельница крайне избирательна в том, чему позволено остаться в её обители. Иконы и церковный скарб неприкосновенны. Когда однажды речь зашла о стиральной машине, идея была отвергнута не столько из-за самого электричества, сколько из-за грязной воды, которая потекла бы из избы и тем самым осквернила бы святое место. Мысль о том, что отработанная, нечистая вода может пусть даже временно коснуться пространства, где стоят образа, была воспринята как настоящее кощунство. Эта позиция лучше любых длинных объяснений иллюстрирует её видение мира: гигиена подчинена иерархии ценностей, и на вершине пирамиды находится чистота не телесная, а та, что стоит за пределами видимого мира.
А что же до совсем интимных и бытовых вещей, которые у современного человека занимают едва ли не половину полки в шкафчике ванной? Ни кремов, ни мазей, ни дезодорантов. Ничего, что могло бы скрыть естественный запах человеческого тела. Агафья пахнет так же, как пахнет тайга: дымом, сухими травами, кедровой смолой и морозной свежестью зимой. Она не следует моде на «органическую косметику», не пытается варить мыло из корней мыльнянки, хотя наверняка знает о таких растениях. Сознательный отказ от всяческого косметического ухода — это не признак опустившейся старости, это форма аскезы, где тело со всеми его потребностями занимает то самое последнее место, которое ему отводили святые отцы. Многочисленные интернет-обсуждения, где её критикуют за несовременный внешний вид или приписывают ей мифические бренды косметики, выглядят, честно говоря, диковато: они меряют жизнь отшельницы категориями общества потребления, в то время как она живет вне этой системы координат.
Конечно, любое правило, доведенное до крайности, рискует сломаться о реальность. Можно ли утверждать, что за восемьдесят лет жизнь ни разу не заставила Агафью Карповну отступить от принципов? Вряд ли. Тяжелые недуги требовали вмешательства, и она позволяла врачам осматривать себя пусть и с неохотой, но без категоричного отторжения. Выяснилось, что и тело, несмотря на всю чистоту помыслов хозяйки, не вечно. Но даже сталкиваясь с болезнью, она не позволяет перевести лечение в разряд «комфорта». Водные процедуры остаются минимальными, а гигиенические правила, установленные отцом, — незыблемыми. Даже предложенную когда-то помощь с переездом в благоустроенный скит она отвергла, предпочтя суровый, но выверенный до последней мелочи таёжный быт. И в этом, пожалуй, кроется главная загадка для нас, людей, повернутых на идее стерильности и антибактериальных салфетках.
Наблюдая за ней со стороны, ловишь себя на мысли, что современный культ гигиены с его спиртовыми гелями и глянцевой упаковкой шампуней — это во многом бег по кругу. Агафья Лыкова демонстрирует иную, невероятно архаичную, но при этом поразительно цельную модель. Её чистота — это не отсутствие бактерий, а отсутствие страха перед миром. Она не пытается вытравить из своей жизни микроорганизмы, потому что всю жизнь прожила с ними в симбиозе. Она отгораживается от того, что считает «грязью» в духовном смысле — от бездумного потребления, от суеты, от навязанных желаний. И когда она, стоя на берегу Ерината, смывает с рук землю после прополки, она делает то же самое, что делали её предки сотни лет назад. Без мыла, без антисептиков, с одной лишь верой в то, что вода смоет не только грязь, но и всё наносное. И глядя на этого хрупкого и несгибаемого человека, невольно задаешься вопросом: быть может, самая страшная грязь — это та, которую мы носим не на руках, а в собственной душе? И, возможно, настоящая чистота начинается вовсе не с пены и ароматизаторов, а со способности выстроить свой мир по совести, даже если этот мир размером с крошечную избушку посреди бескрайней тайги.