4. — Аня, — он опустил глаза. — Может, я поживу у тебя? На время. Пока найду что-то
Это случилось через полгода.
Не вдруг. Не как в кино — с музыкой, с цветами, с признанием под дождём. Нет. Всё было буднично, даже скучно. Дмитрий пришёл в субботу, как обычно, с продуктами (на этот раз — сам купил, на свои деньги), поставил пакет на кухонный стол и сказал:
— Аня, мне нужно поговорить с тобой.
— О чём? — она мыла посуду, не оборачиваясь.
— Меня выселяют.
Она повернулась.
— Что?
— Коммуналку расселяют, — он мял в руках шапку. Зимнюю, вязаную, ту самую, с которой пришёл в офис полгода назад. — Дали комнату в общежитии, но я не хочу. Там алкаши, наркоманы. Я сорвусь, Аня. Я знаю себя.
— И что ты предлагаешь? — она вытерла руки о полотенце.
— Не знаю, — он опустил глаза. — Может, я поживу у тебя? На время. Пока найду что-то.
— У меня, — медленно повторила Анна. — Ты хочешь жить у меня.
— Я понимаю, как это звучит, — он поднял голову. Она увидела, что он боится. Боится её отказа. Боится, что она вышвырнет его. Боится остаться один. — Но я не прошу тебя возвращаться. Не прошу быть моей женой. Просто… дай мне угол. Я буду платить. Половину коммуналки. Продукты. Буду помогать с Лерой. Я не буду тебя трогать. Слово.
— Слово, — усмехнулась Анна. — То, которое ты дал мне в загсе? «В радости и в горести, пока смерть не разлучит нас»?
Он замолчал.
В комнате за стеной Лера играла с куклами. Анна слышала её тоненький голос: «Это мама, это папа, это дочка, это котик. Они живут вместе, потому что любят друг друга».
— Оставь меня, — сказала Анна. — Я подумаю.
Она вышла на балкон, закурила. Не курила уже год — но сейчас захотелось. Вдохнула дым, закашлялась, выбросила сигарету.
«Что я делаю? — думала она. — Он меня предал. Он бросил. Он украл у меня дочь. Он уничтожил нашу семью. А теперь просится жить?»
Но внутри неё что-то шевелилось. Что-то тёплое, давно забытое.
«Он изменился, — шептал внутренний голос. — Посмотри на него. Он не пьёт. Работает. Заботится о Лере. Приходит каждую субботу. Старается. Разве ты не видишь?»
— Вижу, — прошептала она в пустоту. — Но боюсь.
— Чего боишься? — спросил Дмитрий. Он стоял в дверях балкона, слышал её шёпот.
— Что ты снова уйдёшь, — призналась она. — Что я привыкну, поверю, а ты… ты не выдержишь. Сорвёшься. Найдёшь другую. Или запьёшь. Или ещё что.
— Не сорвусь, — он подошёл ближе. Осторожно, как к дикому зверю. — Я прошел курс терапии. Я хожу на группы. Я держусь. Тебя не было рядом, Аня, когда я лечился. Я сам. Понимаешь? Сам. Я сделал это для себя. И для Леры. А если ты примешь меня — я сделаю это и для тебя.
— Посмотрим, — сказала Анна. — Вернись в квартиру. Замёрзнешь.
Он вернулся.
Анна постояла на балконе ещё минуту, глядя в серое зимнее небо.
Потом зашла в комнату к Лере.
— Ласточка, — спросила она. — А ты хочешь, чтобы папа жил с нами?
Лера подняла на неё свои огромные глаза.
— А вы хотите?
— Я тебя спрашиваю.
— Я хочу, — серьёзно сказала Лера. — Чтобы папа был рядом. Чтобы он не приходил раз в неделю, а был каждый день. Чтобы он читал мне сказки на ночь. Чтобы мама Оля на небе не волновалась.
— При чём здесь мама Оля?
— Она просила перед смертью, чтобы папа не оставался один, — Лера говорила буднично, как о погоде. — Она сказала: «Обещай, что папа не будет один». Я обещала.
Анна обняла дочку.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть живёт.
Лера захлопала в ладоши.
Дмитрий, который стоял в дверях и слышал весь разговор, закрыл лицо руками. Плечи его дрожали.
— Прекрати, — сказала Анна. — Не хватало ещё, чтобы ты ревел при ребёнке.
— Я не реву, — сказал он, вытирая глаза. — У меня просто… аллергия.
— На что?
— На счастье.
Анна усмехнулась. Впервые за долгое время — не горько, не презрительно, а по-настоящему.
— Проходи, аллергик, — сказала она. — Будем чай пить.
Дмитрий переехал через три дня.
Привёз два пакета вещей — всё его имущество. Старую куртку, две пары джинсов, рубашки, которые Анна помнила ещё с их совместной жизни, и книгу. Одну-единственную книгу — «Мастер и Маргарита», которую они когда-то читали вместе по вечерам.
— Ты сохранил? — спросила Анна.
— Ты подарила, — сказал он. — На вторую годовщину. Помнишь?
Она помнила. Она вообще помнила всё. Каждую мелочь. Каждый подарок. Каждое «люблю», сказанное в пустоту.
— Поставь на полку, — сказала она. — В гостиной. Рядом с моими книгами.
— Можно?
— Можно, — кивнула она. — Ты же теперь здесь живёшь. Имеешь право.
Он поставил. На полку, рядом с её томами Чехова и Булгакова, которые она собирала ещё в студенчестве.
— Смотри не потеряй, — сказала Анна.
— Не потеряю, — он улыбнулся. — Я вообще больше ничего не теряю. Только нахожу.
— Что, например?
— Тебя, — тихо сказал он.
Она отвернулась. Чтобы не видеть его глаз. Чтобы не расплакаться. Чтобы не броситься ему на шею, как хотелось.
— Иди, Лера тебя заждалась, — бросила она. — Она хотела, чтобы ты научил её кататься на самокате.
— На самокате? — удивился он. — А где самокат?
— Купила вчера. Трёхколёсный. Розовый.
— А почему розовый?
— Потому что Лера любит розовый, — Анна пожала плечами. — А ты что, против?
— Нет, — он покачал головой. — Я за. Всё, что любит Лера.
Он ушёл в комнату, через минуту вышел с Лерой — она уже держала его за руку, в другой руке — розовый самокат.
— Мама, мы во двор!
— Идите, — разрешила Анна. — Только недолго. Через час ужин.
— А что на ужин? — спросил Дмитрий.
— То, что ты приготовишь, — ответила Анна. — Ты же теперь здесь живёшь. Имеешь право.
Он засмеялся, взял Леру на руки, закружил.
— Папа, я лечу! Папа, я лечу!
— Лети, Ласточка! — он кружил её, и она смеялась — звонко, счастливо, по-детски.
Анна стояла в дверях, смотрела. И думала: «Может быть, мы сможем. Может, не всё потеряно. Может, есть шанс».
---
Через год после переезда Дмитрий сделал предложение.
Это случилось не в ресторане, не на крыше небоскрёба, не на закате на берегу моря. Это случилось на кухне. Утром. ПокаЛера была в садике, а кот Рыжик спал на стиральной машине.
Дмитрий готовил завтрак. Он уже научился готовить — неплохо, даже вкусно. Анна сидела за столом, пила кофе, листала новости в телефоне.
— Ань, — сказал он.
— Мм? — не поднимая головы.
— Отложи телефон. Пожалуйста.
Она отложила. Посмотрела на него.
Он стоял на одном колене.
В руках — коробочка. Маленькая, красная, бархатная.
— Что ты делаешь? — спросила она испуганно.
— Делаю то, что должен был сделать три года назад, — сказал он. — Просить прощения и просить тебя стать моей женой. Снова.
— Дима…
— Подожди, — он открыл коробочку. Там лежало кольцо. Не то, старое, которое он снял в кабинете нотариуса. Новое. Тонкое, из белого золота, с маленьким сапфиром. — Я купил его на свои. Честно заработал. Копил полгода. Не в долг, не в кредит.
— Дима, я не знаю…
— Я знаю, что не заслуживаю, — перебил он. — Я знаю, что ты имеешь право сказать «нет». Я знаю, что я предал тебя, обманул, бросил. Я знаю всё. Но я также знаю, что люблю тебя. Любил всё это время. Даже когда был с Ольгой. Даже когда пил. Даже когда ненавидел себя. Я любил и люблю тебя одну.
Анна смотрела на него. На его глаза — чистые, без похмелья, без лжи. На руки — чуть дрожащие, с обкусанными ногтями (он грыз ногти от волнения, всегда грыз). На коленку — стоит на голом линолеуме, наверное, больно, но не жалуется.
— А если я скажу «нет»? — спросила она.
— Тогда я буду ждать, — сказал он. — Год. Два. Десять. Я не уйду, Аня. Я останусь рядом с Лерой. Буду помогать. Буду готовить ужины. Я уже понял, что без вас не могу. Вы — моя семья.
— Даже если я не буду твоей женой?
— Даже, — кивнул он. — Потому что любовь — это не штамп в паспорте. Это когда ты заботишься о человеке каждый день. Когда держишь слово. Когда не бросаешь в беде. Я понял это слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
Анна молчала минуту. Две. Три.
Потом встала. Подошла к нему. Опустилась на колени рядом.
— Дима, — сказала она. — Я не простила тебя. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить до конца.
— Я знаю, — он смотрел на неё с болью.
— Но я хочу попробовать, — продолжила она. — Жить с тобой. Вместе. Как семья. Я устала быть одна. Я устала бояться. Я устала оглядываться на прошлое.
— Аня…
— Я согласна, — сказала она. — Не потому, что ты заслужил. Потому что я хочу. Потому что Лера хочет. Потому что мы — семья. Даже со всеми нашими шрамами.
Он надел кольцо ей на палец. Руки дрожали так сильно, что он уронил коробочку, два раза пытался попасть, но на третий получилось.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе. Я не подведу.
— Подведешь — убью, — сказала Анна. И поцеловала его.
Впервые за четыре года. С тех пор, как он сказал: «Я ухожу к другой, она беременна».
Поцелуй был горьким, солёным от слёз, неловким — оба забыли, как это делается. Но внутри Анны что-то щёлкнуло. Встало на место. Та самая деталь, которая выпала, когда она разбила бокал о стену ресторана.
— Я люблю тебя, — сказал Дмитрий.
— Я знаю, — ответила Анна. — Я тоже тебя люблю. Дура. Кретин.
Они обнялись, стоя на коленях посреди кухни. Кот Рыжик проснулся, посмотрел на них, фыркнул и отвернулся.
— Кот одобряет, — сказал Дмитрий.
— Кот — единственный, кто здесь адекватен, — усмехнулась Анна.
— Тогда давай поженимся.
— Давай. Только без гостей. Распишемся в загсе, и всё.
— А Лера?
— Лера будет свидетельницей, — улыбнулась Анна. — Она заслужила.
Свадьба была через месяц.
Не пышная, не богатая, не на сто человек. Загс, обычный, районный. Анна в белом платье (не свадебном — шифоновом, лёгком, купленном в интернет-магазине за три тысячи). Дмитрий в костюме (единственном, который у него был, чистом и выглаженном). Лера в розовом платье с бантом, с куклой (новой, с целыми руками) и букетом из трёх хризантем — выбрала сама.
Свидетелей не было. Только они трое. И сотрудница загса, женщина лет пятидесяти, которая проводила церемонию и плакала — сказала, что за двадцать пять лет работы это самая трогательная свадьба.
— Объявляю вас мужем и женой, — сказала она. — Можете поцеловаться.
Дмитрий поцеловал Анну. Осторожно, боязливо, будто она могла исчезнуть.
Лера захлопала в ладоши и закричала:
— Ура! Теперь у меня есть мама и папа! Настоящие!
Анна подхватила её на руки, закружила.
— У тебя всегда были настоящие, Ласточка, — сказала она. — Просто мы немного заблудились. Но теперь нашли дорогу домой.
Они вышли из загса на улицу. Солнце светило вовсю. Майское, тёплое, почти летнее.
— Ну что, Соболева? — спросил Дмитрий. Назвал её по фамилии — по своей фамилии, которую она носила и в прошлом браке, и после развода не меняла. — Как тебе замужем во второй раз?
— Посмотрим, — сказала Анна. — Пока ставлю «удовлетворительно». Но есть шанс на «хорошо».
— А на «отлично»?
— Докажи, — она взяла его под руку. — У тебя есть на это целая жизнь.
— Мало, — сказал он. — Мне нужна вечность.
— Вечности не существует, — Анна посмотрела на небо, где облака плыли медленно и важно. — Есть только сегодня. Сейчас. Эта минута.
— Тогда я буду любить тебя каждую минуту, — сказал он.
Лера бежала впереди, крутила розовый самокат, что-то пела про принцесс.
Рыжик остался дома — ждал их с вкусняшкой.
Всё было хорошо. Не идеально. Не как в сказке. Но хорошо. По-настоящему.
---
Через год после свадьбы Анна узнала, что беременна.
Это случилось случайно. Она плохо себя чувствовала — тошнило по утрам, кружилась голова, хотелось солёного. Дмитрий пошутил: «Может, ты беременна?» — она отмахнулась: «Не может быть, врачи сказали, шанс один на миллион».
Но тест показал две полоски.
Анна смотрела на них и не верила своим глазам. Две. Чёткие, яркие, как будто издеваются. Одна на миллион — это она. Она — та самая «одна».
— Дима! — закричала она. — ДИМА!
Он прибежал с кухни, с половником в руке (варил суп).
— Что случилось? Лера упала? Пожар? Война?
— Смотри, — она протянула тест.
Он посмотрел. Не понял.
— Две полоски, — сказал он. —Это…
— Я беременна, — выдохнула Анна. — Дима, я беременна!
Он сел на пол. Прямо посреди коридора. Уронил половник, суп расплескался.
— Ты… ты серьёзно?
— Через девять месяцев будет ребёнок. Наш. Общий.
— Но врачи сказали…
— Врачи сказали «один на миллион», — Анна заплакала. — Видимо, я и есть этот миллион.
Дмитрий плакал. Сидел на полу и плакал, как ребёнок.
Лера подошла, посмотрела на родителей, на тест, на половник с супом на ковре.
— Мама болеет? — спросила она.
— Нет, — сказала Анна, смеясь сквозь слёзы. — У мамы будет ребёнок. У тебя будет братик или сестричка.
— Хочу братика, — твёрдо сказала Лера. — С сестренкой я буду драться.
— А с братом не будешь?
— С братом буду дружить.
Анна обняла Леру. Дмитрий поднялся с пола, обнял их обеих.
— Семья, — сказал он. — У нас будет большая семья.
— Настоящая, — добавила Анна.
Беременность была трудной. Токсикоз, отёки, давление скакало. Анну положили на сохранение дважды. Дмитрий брал отгулы, сидел с Лерой, готовил, убирал, бегал в аптеку в три часа ночи.
— Ты как? — спрашивал он, когда она лежала в больнице, а он приезжал каждый вечер с передачей.
— Жива, — отвечала она. — А Лера как?
— Скучает. Рисует тебя. Сказала, что без тебя кот не ест.
— Врёшь, — улыбнулась Анна. — Кот всегда ест.
— Я тоже скучаю, — сказал он. — Очень.
— Я знаю. Я тоже.
Восьмого августа, в семь утра, у Анны начались схватки.
Дмитрий вёз её в роддом на своей машине — старой, поцарапанной, но надёжной. Лера осталась с соседкой.
— Не бойся, — говорил Дмитрий. — Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — простонала Анна между схватками.
— Просто знаю. Ты сильная. Ты справишься.
— Я боюсь.
— Я с тобой. Я рядом.
В роддом его не пустили — карантин, ковидные ограничения. Анна рожала одна. Долго, тяжело, с надрывом и криком, от которого медсёстры бледнели.
Но она справилась.
Она же сильная. Она — та самая «один на миллион».
Мальчик.
Три килограмма двести граммов. Пятьдесят один сантиметр. Крик — громкий, требовательный, как у всех Соболевых.
— Как назовём? — спросила Анна, когда Дмитрию разрешили зайти на минуту.
— Не знаю, — он смотрел на сына и не мог наглядеться. — Ты как хочешь.
— Он родился восьмого августа, — сказала Анна. — В день памяти святых Бориса и Глеба. Давай Борисом?
— Борис, — повторил Дмитрий. — Борис Соболев. Хорошее имя. Сильное.
— А ты хотел?
— Я хотел, чтобы ты была жива и здорова, — он поцеловал её в лоб. — Спасибо тебе. За сына. За дочь. За второй шанс.
— Не благодари, — устало улыбнулась Анна. — Рожай сам.
Дмитрий засмеялся. Потом заплакал. Потом снова засмеялся.
— Я тебя люблю, — сказал он. — Знаешь?
— Догадываюсь, — ответила Анна. — И я тебя люблю. Хотя ты идиот.
— Твой идиот.
— Наш, — поправила она, показывая на Леру, которая по видеосвязи орала: «Покажите братика! Я хочу братика!»
Бориса привезли домой на десятый день.
Лера встретила его с букетом одуванчиков (сорвала во дворе сама) и с криком: «Он маленький! Он смешной! Он мой!»
— Наш, — поправил Дмитрий.
— Он будет спать в моей комнате? — спросила Лера.
— Нет, он будет спать в нашей спальне. С мамой и папой, — объяснила Анна. — А когда подрастёт — переедет в детскую.
— Ко мне?
— К тебе. Если захочешь.
— Хочу, — твёрдо сказала Лера. — Я буду за ним ухаживать. Пеленать. Кормить из бутылочки.
— Он же не кукла, — улыбнулся Дмитрий.
— А я умею, — обиделась Лера. — Мама Оля научила. У неё была кукла, которая пила воду из бутылочки.
— Значит, будешь нянькой, — сказала Анна. — Главной. Поняла?
— Поняла, — кивнула Лера.
И важно пошла в детскую — собирать игрушки, чтобы освободить место для брата.
---
Три года спустя.
Анна сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном шёл снег — крупный, пушистый, новогодний. На плите грелся борщ (Дмитрий научился варить борщ — настоящий, с фасолью, как Анна любила). В комнате Лера читала Борису книжку «Колобок» — по слогам, старательно, с выражением.
— А потом лиса ам! — и съела Колобка, — закончила Лера.
— Не надо «ам», — запротестовал Борис. — Пусть живёт.
— Не живёт, он сказочный, — вздохнула Лера. — Вот если бы он был настоящий — мы бы его спасли.
— Как мама спасла меня? — спросил Борис.
— Не тебя, — сказала Лера. — Мама спасла всех. Папу. Себя. Меня.
Анна слушала и не верила своим ушам. Четыре года. Четыре года прошло с того дня, когда Дмитрий пришёл к ней в офис с маленькой девочкой в грязном платье. Четыре года, как она узнала, что у неё есть дочь. Четыре года, как её жизнь перевернулась — сначала в ад, потом в чистилище, потом в рай.
Она встала, прошла в комнату.
Лера сидела на ковре, обнимала Бориса. Рядом лежал кот Рыжик — старый, толстый, ленивый. На стене висела фотография — их свадебное фото в загсе. И рядом — фотография, которую Анна не выбросила. Та самая, с моря. Где они с Димой смеются, не зная, что их ждёт впереди.
— Мам, а почему ты смотришь на эту фотку? — спросила Лера.
— Потому что я хочу помнить, — сказала Анна. — Какими мы были. И какими стали.
— А какими стали?
— Счастливыми, — сказал Дмитрий. Он вошёл с кухни, в фартуке, с половником. — Правда, Ань?
— Правда, — кивнула Анна. — Счастливыми. Даже несмотря ни на что.
Он подошёл, обнял её.
— Я тебя люблю, — сказал он тихо, чтобы дети не слышали.
— Я знаю, — ответила Анна. — Я тоже тебя люблю. Дурака.
— Твоего дурака.
— Нашего, — поправила она, показывая на Леру и Бориса.
Лера вскочила, подбежала, обняла их обоих.
— И меня! И меня обнимите!
— Иди сюда, Ласточка, — Дмитрий подхватил её на руки. — И ты, Боря, давай, не отставай!
Борис, кряхтя, подполз, вцепился в штанину отца.
— Семейные объятия, — объявила Анна. — Пять минут. Потом есть борщ.
— Борщ? — Лера сморщила нос. — А не пиццу?
— Борщ, — твёрдо сказал Дмитрий. — Я его четыре часа варил.
— Борщ так борщ, — вздохнула Лера. — Хотя ананасов тут точно нет.
Она выскользнула из объятий, побежала на кухню — «посмотреть, не подгорело ли». Борис пополз за ней.
Анна и Дмитрий остались вдвоём в комнате.
— Ты знаешь, — сказала Анна. — Я иногда просыпаюсь и боюсь, что это сон.
— Какой сон?
— Вся эта жизнь. Ты. Лера. Боря. Наша кухня. Борщ, который ты варишь. Всё это похоже на сказку.
— Это и есть сказка, — сказал Дмитрий. — Та, которую мы сами написали.
— Испорченными чернилами, — усмехнулась Анна.
— Зато с хэппи-эндом.
— Хэппи-энд ещё не наступил, — покачала головой Анна. — Жизнь продолжается. Дети растут. Мы стареем. Впереди ещё много всего.
— Но мы вместе, — сказал Дмитрий. — Это главное.
— Главное, — согласилась Анна.
Она взяла его за руку.
Они пошли на кухню, где Лера уже пыталась налить борщ в тарелки — пролила половину на стол. Где Борис стучал ложкой по кастрюле, требуя внимания. Где кот Рыжик спал на подоконнике, свернувшись клубочком.
— Семья, — сказала Анна.
— Семья, — повторил Дмитрий.
— Наша, — закончила Лера.
Анна достала телефон, открыла приложение «Заметки», написала:
«История одной семьи, которую я чуть не потеряла, но обрела. Спасибо тебе, Лера. Ты — мое чудо. Ты пришла и спасла нас всех».
Она сохранила заметку.
Поставила телефон на стол.
— Ну что, Соболевы? — спросила она. — Будем жить?
— Будем, — ответили все хором.
И даже Рыжик, проснувшись, мяукнул в такт.
***
Прошёл ещё год.
Анна сидела на крыльце дома — того самого, который они с Димой когда-то купили в Подмосковье. Дача. Маленький домик с печкой, яблоня, которую она когда-то поливала каждое лето, и старая вишня, которая наконец-то дала первый урожай.
— Мам, яблоко упало! — закричала Лера.
— Собери, положи в корзину, — сказала Анна.
— А можно съесть?
— Можно. Только помой.
Лера сорвала яблоко, помыла его из садового шланга, откусила.
— Кислое, — скривилась она.
— Зато своё, — улыбнулась Анна.
Дмитрий вынес на крыльцо плед, накинул Анне на плечи.
— Холодно. В дом иди.
— Не хочу. Хочу на воздухе.
— Упрямая, — вздохнул он.
— Знаешь, кто в кого, — парировала Анна.
Он сел рядом, взял её за руку.
— Спасибо, — сказал он. — За всё.
— За что именно?
— За то, что не прогнала, когда пришёл пьяный. За то, что приняла Леру. За то, что родила Борю. За то, что верила в меня.
— Я не верила, — честно сказала Анна. — Я просто надеялась.
— Этого было достаточно, — он поцеловал её в висок.
В доме закричал Борис — проснулся, требовал внимания. Лера побежала к нему: «Иди сюда, маленький, иди сюда, я тебя успокою».
— Слышишь? — спросила Анна.
— Что?
— Дети. Наши.
— Слышу, — улыбнулся Дмитрий.
Анна закрыла глаза. Вдохнула запах яблонь, мокрой земли, счастья.
Она вспомнила тот вечер в ресторане. Синее платье. Бокал шампанского. Его слова: «Я ухожу к другой, она беременна».
Казалось, это было в другой жизни. С другим человеком. С другой Анной.
Теперь она была другой. Не сломленной, не замороженной, не боящейся. Живой. Настоящей. С мужем, дочкой, сыном, котом, дачей, первым урожаем вишни и вторым шансом, который она сама себе подарила.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю. Навсегда.
— Навсегда, — повторила Анна.
Она открыла глаза.
Солнце садилось за деревьями. Лера выбежала на крыльцо с Борисом на руках — он был тяжёлый, она еле тащила, но не жаловалась.
— Мама, папа, идите в дом! Я на стол накрыла!
— Что ты накрыла? — удивилась Анна.
— Ужин, — гордо сказала Лера. — Я сама. Без помощи. Ну, почти без. Боря помогал.
— Боря не умеет помогать, — усмехнулся Дмитрий.
— А он учился, — обиделась Лера.
Они вошли в дом.
На столе стояла тарелка с печеньем. Кривым, подгоревшим, но явно собственноручно сделанным. Рядом — чайник, чашки, сахарница.
— Печенье по рецепту мамы Оли, — сказала Лера. — Я помню. Она учила.
Анна взяла печенье, откусила.
— Вкусно, — сказала она. — Очень вкусно.
— Правда? — Лера просияла.
— Правда, — Дмитрий тоже откусил. — Мама Оля бы гордилась.
Лера обняла их обоих.
— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, — сказала она. — Всегда-всегда.
— Будем, — пообещал Дмитрий.
— Навсегда, — добавила Анна.
Она обняла мужа, дочку, сына, который уже полз к печенью, и кота, который запрыгнул на стол, чтобы проверить, не для него ли угощение.
— Семья, — сказала Анна.
— Семья, — повторили все.
И это было главное. Не богатство, не карьера, не квартира с видом на парк, не дача с вишней. А они. Пятеро. Плюс кот. Собранные из осколков, склеенные по кусочкам, но живые. Настоящие. Счастливые.
Потому что любовь — это не то, что случается с тобой. Это то, что ты выбираешь. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Анна выбрала.
И не пожалела.
Ни разу.
* Конец *
Начало ниже