2. — Хочу, — кивнула девочка. — А печенье будет?
Дверь кабинета закрылась с мягким щелчком. Звук получился каким-то окончательным, будто за этой дверью остался старый мир, а здесь, внутри, начинался новый. Страшный, непонятный, но почему-то уже родной.
Анна стояла посреди кабинета и смотрела на девочку. Лера стояла у стола, прижимая к груди свою страшненькую куклу с оторванной рукой. Она не плакала. Не боялась. Просто смотрела по сторонам большими голубыми глазами — такими же, как у Анны. Как у нее самой.
— Садись, Лера, — тихо сказала Анна. Голос дрожал, но она старалась держаться. — Вот здесь, на диванчике. Хочешь сок? Лена сейчас принесет.
— Хочу, — кивнула девочка. — А печенье будет?
— Будет. Всё будет.
Лера забралась на диван, поджала под себя ноги. Куклу положила рядом, поправила ей платье — заботливо, по-матерински. Анна смотрела на это движение и не могла дышать. Семь лет. Семь лет, она не знала, что у нее есть дочь. Семь лет эта девочка жила где-то там, без нее. С чужой женщиной. Которая теперь умерла.
Дмитрий стоял у двери, не решаясь подойти ближе. Он мял в руках грязную шапку — хотя на улице был июнь, шапка была зимняя, вязаная, старая. Анна заметила, что он похудел. Сильно. Кожа серая, как у покойника. Глаза впали. Под ними синие круги — не такие, как у нее от бессонницы, а какие-то болезненные, почти черные.
— Садись, — бросила Анна, не глядя на него. — На стул. И не подходи к ребенку.
— Аня…
— Я сказала — на стул.
Дмитрий сел. Опустился на стул у двери, как провинившийся школьник. Сложил руки на коленях. Шапку положил рядом на пол.
Лена постучала, вошла с подносом. Кофе — две чашки. Сок — маленький, в прозрачном стакане с трубочкой. Печенье — пачка «Юбилейного», рассыпчатого, которое Анна не любила, но держала для гостей. И бутылка воды. Большая.
— Спасибо, Лена, — сказала Анна. — Дверь закрой и чтобы никто не входил.
— Хорошо, Анна Сергеевна, — Лена бросила быстрый взгляд на Дмитрия, на Леру, вышла.
Анна взяла сок, протянула девочке.
— На, Лера. Пей.
Девочка взяла стакан обеими руками, отпила маленький глоток. Потом еще один. Потом отставила на столик.
— Спасибо, — сказала она. Вежливо. Так, как учат только очень терпеливые мамы.
— Рассказывай, — Анна села в кресло напротив Дмитрия. Скрестила руки на груди. — С самого начала. Я хочу знать всё. Каждое слово. Каждую деталь. Если соврешь — я вышвырну тебя отсюда вместе с твоей курткой и не пущу никогда. Понял?
— Понял, — кивнул он.
И начал.
— Семь лет назад. В марте. Ты позвонила мне и сказала, что беременна. Мы еще не были женаты. Ты плакала. Боялась. Я сказал, что буду рядом, что мы справимся.
Анна слушала и не верила своим ушам. В голове не было этих воспоминаний. Вообще. Словно кто-то вырезал кусок пленки и склеил концы, оставив только черную пустоту.
— Я помню, — перебила она. — Я помню, как позвонила тебе. Я была на четвертом курсе. Мы встречались уже два года. Я сказала, что беременна. И ты сказал… ты сказал, что мы поженимся.
— Да, — он кивнул. — Я так и сказал. Я был счастлив. Но потом…
— Потом пришла моя мать, — закончила Анна. — Я помню. Она приехала ко мне в общагу, увезла в другой город, сказала, чтобы я сделала аборт. Я кричала. Я говорила, что не хочу. А она… она сказала, что иначе выгонит меня из дома.
— Ты не делала аборт, — тихо сказал Дмитрий. — Ты сбежала от матери, приехала ко мне. Мы вместе поехали в больницу. Врач сказал, что уже поздно. Слишком большой срок. Тебе нужно было рожать.
— Но я не помню этого, — Анна схватилась за голову. — Я не помню, чтобы рожала! У меня нет шрама!
— Есть, — сказал Дмитрий. — Кесарево. Шрам очень низко, почти на лобке. Ты его не замечала? Ты думала, это просто царапина?
Анна резко встала. Подошла к зеркалу, которое висело на стене кабинета — она смотрелась в него, когда поправляла прическу перед совещаниями. Отвернулась. Задрала блузку.
Там, внизу живота, где заканчивались волосы и начиналась гладкая кожа, была тонкая, бледная линия. Почти незаметная. Анна всегда думала, что это след от аппендицита — хотя аппендицит ей не вырезали. Или просто растяжка. Она никогда не придавала этому значения.
— Боже мой, — прошептала она. — Откуда это?
— Кесарево, — повторил Дмитрий. — Тебе сделали его под общим наркозом. Ты была без сознания. Когда очнулась, твоя мать уже была рядом. Она сказала, что ребенок родился мертвым.
— И ты поверил?
— Я не был в палате, — он опустил голову. — Меня не пустили. Твоя мать сказала, что я убийца, что это я виноват в смерти ребенка. Что если я появлюсь рядом с тобой — она заявит в полицию, что я тебя избивал.
— Она так сказала? — Анна не верила. — Моя мать? Которая всю жизнь учила меня быть порядочной?
— Она боялась за твою репутацию, — Дмитрий горько усмехнулся. — Беременная студентка — позор. А если ребенок жив — еще больший позор. Ты никогда бы не вышла замуж. Никто не взял бы тебя с ребенком. Она так думала.
— А ты? — Анна подошла к нему почти вплотную. — Ты почему не сказал мне правду? Потом? Когда мы поженились? У нас было семь лет, Дима! СЕМЬ ЛЕТ! Ты мог сказать мне в любой день!
— Боялся, — прошептал он. — Каждый день боялся. Сначала — что ты не поверишь. Потом — что поверишь и возненавидишь мать. Потом — что возненавидишь меня за то, что я молчал. А потом… потом я встретил Ольгу.
— Ольгу, — Анна выплюнула это имя, как косточку от фрукта. — Секретаршу. Которая работала у тебя в офисе.
— Да, — кивнул он. — Я пришел в отдел кадров оформлять документы, и она сидела на ресепшене. У нее на столе стояла фотография. Девочки. Рыжей, с голубыми глазами.
— И ты узнал ее? — Анна смотрела на Леру. Девочка пила сок, болтала ногами, не слушала их — или делала вид, что не слушает.
— Узнал, — голос Дмитрия дрожал. — Это была Лера. Та самая. Я узнал родинку над губой. Такую же, как у тебя. Я спросил Ольгу, откуда у нее ребенок. Она сказала, что удочерила. Что биологическая мать отказалась. Что девочку зовут Лера, и ей три года. Я понял. Всё понял в ту же секунду.
— И ты молчал? — Анна сжала кулаки. — Ты знал, где моя дочь, и молчал?
— Я хотел сказать тебе, — он смотрел на нее умоляюще. — Клянусь, Аня. Я хотел. Но я понимал: если ты узнаешь, что Лера жива — ты отберешь ее у Ольги. А Ольга… она любила Леру. Как родную. Она не пережила бы потерю.
— А я? — закричала Анна. — Я пережила потерю? Я семь лет жила с мыслью, что мой ребенок мертв! Я похоронила его! У меня нет могилы, нет даты, нет ничего! Я просто однажды проснулась, и мать сказала: «Ребенок умер, забудь». И я забыла. Потому что не могла помнить. Потому что мне было слишком больно.
— Я знаю, — он заплакал. — Я знаю, что я чудовище.
— Ты — чудовище, — согласилась Анна. — Ты предал меня. Ты украл у меня дочь. Ты соврал, женился на мне, жил со мной, спал со мной, а сам ходил к Ольге, к Лере, играл с ней, когда меня не было дома. Ты приносил отцу цветы на восьмое марта, которые он купил у ларька по дороге?
— Аня…
— Не зови меня так, — отрезала она. — Ты потерял это право. Три года назад. В ресторане «У камина».
Она замолчала. Подошла к Лере, села рядом с ней на диван.
— Лера, — спросила она мягко. — Скажи мне, пожалуйста. Ты знала про меня? Папа говорил тебе обо мне?
Девочка посмотрела на нее серьезно. Поставила стакан с соком на столик.
— Папа говорил, что у меня есть другая мама, — сказала она. — Что она очень хорошая. Что она не знает про меня, но когда узнает — будет любить. Он говорил, что мама Оля разрешит мне когда-нибудь познакомиться. А потом мама Оля заболела. И папа сказал: «Поехали к твоей настоящей маме. Она тебя заберет».
Анна обняла девочку. Крепко. Так, чтобы Лера чувствовала, что она здесь, что она рядом, что она больше никогда не отпустит.
— Я тебя заберу, — прошептала Анна. — Конечно, заберу. Ты будешь жить со мной. Ты будешь ходить в садик, потом в школу. У тебя будет своя комната. И игрушки. Много игрушек. Каких захочешь.
— А кукле можно новую руку? — спросила Лера, показывая на свою страшненькую куклу. — Мама Оля хотела пришить, но не успела.
— Можно, — Анна заплакала. — Мы купим новую куклу. Или пришьем руку. Что захочешь.
— Я хочу пришить, — серьезно сказала Лера. — Это мамина Олина работа. Она обещала.
— Пришьем, — кивнула Анна. — Обязательно пришьем.
Она вытерла слезы, повернулась к Дмитрию.
— Ты. Рассказывай дальше. Как ты встретил Ольгу. Как вы начали встречаться. Как ты решил, что бросаешь меня ради нее. Всё. С начала и до конца.
Дмитрий молчал минуту. Смотрел в пол. Потом поднял голову.
— Ольга работала на ресепшене, — начал он. — Я проходил мимо каждый день. Мы здоровались. Потом она как-то принесла мне кофе — сказала, что я выгляжу уставшим. Мы разговорились. Потом она пригласила на обед. А потом…
— Потом ты начал к ней ходить, — закончила Анна. — Когда я была в командировках. Когда я работала допоздна. Когда я лежала с температурой сорок, а ты «задержался на работе».
— Да, — выдохнул он. — Я ходил к ней. Не сразу начал… спать. Сначала просто играл с Лерой. Она спрашивала: «Ты мой папа?» — а я говорил: «Да». Потому что чувствовал себя папой. Я видел ее каждый день. Я покупал ей игрушки. Водил в парк. Читал сказки на ночь.
— Ты играл в папу с моей дочерью, — медленно сказала Анна. — С дочерью, которую украла у меня моя мать. И ты не сказал мне, что эта девочка — моя.
— А если бы сказал? — он посмотрел на нее. — Что бы ты сделала?
— Я бы забрала ее, — твердо сказала Анна. — Я бы отсудила ее у Ольги, у твоей Ольги. У кого угодно.
— Вот, — кивнул он. — Именно поэтому я боялся. Ольга не пережила бы. Она любила Леру как родную. Для нее это был не приемный ребенок, не чужой. Ее ребенок. Единственный. Она не могла иметь своих.
— А я могла, — сказала Анна. — Я могла иметь детей. Но после той беременности у меня были осложнения. Я лечилась. Три года. Ни один врач не сказал мне, что причина — кесарево. Ни один врач не спросил, рожала ли я. А если бы спросил — я бы сказала «нет». Потому что не помнила.
Она замолчала. Посмотрела на Леру, которая уже пила сок и жевала печенье, разглядывая цветы на подоконнике.
— Я больше никогда не увижу своего ребенка, — прошептала Анна. — Врачи сказали. Шанс один на миллион.
— Но у тебя есть Лера, — тихо сказал Дмитрий. — Она твоя. По крови. По духу. Посмотри на нее. Она вылитая ты в детстве.
— Я не помню себя в детстве, — горько усмехнулась Анна. — Я не помню ничего. Моя мать забрала у меня не только дочь. Она забрала мою память.
Она встала, подошла к окну. Смотрела на улицу, на машины, на людей, которые шли по своим делам и не знали, что у ее жизни только что случилось землетрясение.
— Я позвоню матери, — сказала Анна. — И узнаю правду. От нее. Слышишь, Дима? Если ты врешь — если Лера не моя дочь, если ты придумал всё, чтобы получить деньги или жилье — я убью тебя. Не полиция. Не суд. Я.
— Я не вру, — он покачал головой. — Звони матери. Она подтвердит.
Анна взяла телефон. Нажала на имя «Мама».
Трубку взяли не сразу. На четвертом гудке.
— Анна? — голос Людмилы Петровны был, как всегда, холодным и спокойным. — Ты чего звонишь в рабочее время? Что-то случилось?
— Да, мама, случилось, — сказала Анна. Голос ее дрожал, но она старалась говорить твердо. — Дима пришел ко мне в офис. С девочкой. С Лерой. Он сказал, что это моя дочь. Что она родилась семь лет назад, что ты тогда… ты сказала, что ребенок умер. А он жив. Это правда?
Молчание.
Долгое, тяжелое, как свинцовая плита.
— Отвечай, мама, — потребовала Анна. — Правда?
— Правда, — сказала Людмила Петровна. Голос ее не дрогнул. Ни на миллиметр. — Ребенок жив. Девочка. Ее удочерили. Я отдала ее в детдом сразу после родов. А тебе сказала, что она умерла.
— Как ты могла? — Анна закричала. Прямо в трубку, прямо в ухо матери. — Как ты могла украсть у меня ребенка? ОТВЕЧАЙ!
— Я спасла тебе жизнь, — холодно ответила мать. — Если бы ты растила ребенка в двадцать лет — ты бы никогда не получила образование, не сделала карьеру, не вышла бы замуж. Ты бы пропала. Я знаю, что делаю.
— Ты не мать мне после этого, — сказала Анна. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Ты не мать.
— Анна, не говори глупостей, я твоя мать, я тебя родила…
— А я родила дочь! — закричала Анна. — И ты ее украла! ТЫ У МЕНЯ ЕЕ УКРАЛА!
Она бросила трубку.
Телефон упал на пол, отскочил, отлетел к стене.
Анна стояла посреди кабинета и рыдала. Громко, в голос, как рыдают только в детстве — когда разбилось что-то очень дорогое. Но это было дороже любых вещей. Это была жизнь. Семь лет жизни, которые она не прожила со своей дочкой. Семь лет, украденных матерью.
Лера слезла с дивана, подошла к Анне, обняла ее за ноги.
— Не плачьте, мама, — сказала она. — Я же здесь. Я же пришла.
Анна опустилась на корточки, обняла девочку.
— Ты здесь, — прошептала она. — Ты здесь, моя родная. Спасибо тебе.
Она посмотрела на Дмитрия.
— Уходи, — сказала она. — Уходи сейчас. Я не хочу тебя видеть.
— Аня, я хочу помочь…
— Ты помог достаточно, — отрезала она. — Ты разрушил мою жизнь. Ты украл у меня мужа. Или не мужа — уже не помню. Ты украл у меня дочь. Ты украл у меня семь лет. Уходи.
— Но Лера…
— Лера останется со мной, — сказала Анна. — За ней я приеду завтра. Или сегодня вечером. Ты мне скажешь адрес. Оставь его секретарше. А сам — исчезни. Понял?
— Понял, — кивнул он.
Он встал, тяжело, держась за стену. Подошел к Лере, хотел погладить по голове, но Анна загородила девочку.
— Не прикасайся.
— Аня…
— Я сказала — не прикасайся. Ты не заслужил даже этого.
Дмитрий опустил руку. Пошел к двери. На пороге остановился.
— Аня, я всё равно буду рядом, — сказал он. — Я не исчезну. Это моя дочь тоже. И я ее люблю.
— Это моя дочь, — тихо сказала Анна. — Была вашей. Пока вы не привели ее ко мне. Теперь — моя.
Он вышел.
Дверь закрылась.
Анна осталась одна с Лерой. С дочкой, о которой не знала семь лет. С девочкой, которую родила, но никогда не держала на руках.
— Поехали домой, — сказала Анна. — Прямо сейчас. Я возьму отпуск. Или уволюсь. Не важно. Мы поедем домой, я куплю тебе новую одежду, мы искупаемся, я приготовлю ужин. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Лера. — А папа тоже будет?
— Папа… — Анна замялась. — Папа пока поживет отдельно. Он не здоров. Ему нужно лечиться.
— Он пьет, — серьезно сказала Лера. — Мама Оля говорила, что папа пьет от горя. Потому что я скоро умру.
— Что? — Анна похолодела. — Почему ты умрешь?
— Потому что мама Оля умерла, — Лера говорила буднично, как о погоде. — А после мамы Оли папа не справляется. Он сказал, что если я умру, то он тоже умрет. А я не хочу умирать. Я хочу жить с вами.
— Ты не умрешь, — Анна прижала девочку к себе. — Никогда. Я не позволю. Ты будешь жить. Долго-долго. И бабушка будет жить — моя мама, которая… которая не очень хорошая, но она бабушка. И папа… папа тоже будет жить. Если перестанет пить.
— А вы его простите? — Лера подняла на Анну свои огромные голубые глаза.
— Не знаю, — честно сказала Анна. — Пока не знаю.
Она взяла Леру за руку, подошла к столу, нажала кнопку селектора.
— Лена, я уеду домой, — сказала она. — Отмени все совещания на сегодня и на завтра. Скажи, что я заболела.
— Хорошо, Анна Сергеевна, — ответила Лена. — А с вами всё в порядке?
— Всё будет в порядке, — сказала Анна. — Впервые за семь лет.
---
Дома они были через сорок минут.
Анна вела машину быстро, но осторожно — боялась за Леру. Девочка сидела на заднем сиденье, пристегнутая детским креслом, которого у Анны не было — пришлось купить в первом попавшемся магазине по дороге. Слишком большое, слишком новое, пахло пластиком и деньгами.
— Красивая машина, — сказала Лера.
— Спасибо, — улыбнулась Анна.
— У мамы Оли была старая. Она часто ломалась. Папа ругался, когда чинил.
Анна сжала руль. «Мама Оля». Каждое упоминание этого имени резало сердце. Но Анна понимала: для Леры Ольга была мамой. Настоящей. Той, которая кормила, купала, лечила, водила в садик, учила печь печенье. А она, Анна, — просто незнакомая женщина, которая назвалась мамой несколько часов назад.
«Ничего, — подумала Анна. — Я наверстаю. Я буду самой лучшей мамой. Я буду любить её так, как не любила никто. Я не дам ей забыть, кто я».
Квартира встретила их тишиной.
Обычная тишина, к которой Анна привыкла за три года. Но сегодня она казалась другой — не пустой, а наполненной ожиданием. Будто стены готовились принять нового человека.
— Вот, — сказала Анна, ведя Леру за руку. — Это наша квартира. Твоя квартира. Я сейчас покажу тебе комнату. У меня нет детской, но мы сделаем. Выберем обои, купим кроватку, игрушки. Хочешь?
— Хочу, — кивнула Лера, оглядываясь. — А где бабушка?
— Бабушка живет отдельно, — сказала Анна. — Но она приедет. Я позвоню ей.
Она не добавила: «И задам ей несколько вопросов. Жестких. От которых у нее волосы встанут дыбом».
Они вошли в комнату, которую Анна хотела сделать детской семь лет назад — когда надеялась, что у них с Димой будут дети. Потом, после развода, эта комната стала просто складом: коробки, старые вещи, велосипед, которым никто не пользовался, стопки книг.
— Здесь грязно, — сказала Лера разочарованно.
— Здесь временно грязно, — поправила Анна. — Сегодня вечером мы уберем. Я и ты. Вместе. А потом закажем пиццу. Ты любишь пиццу?
— Очень, — Лера улыбнулась. Первый раз за день. — С ананасом.
— С ананасом, — повторила Анна. — Запомню.
Они убирали комнату вместе. Анна вытаскивала коробки, Лера подбирала мелкий мусор и складывала в пакет. Кукла с оторванной рукой сидела на подоконнике и смотрела на них своей единственной пластмассовой глазкой.
— Мама, — вдруг сказала Лера. — А вы будете меня называть дочкой?
— Конечно, — Анна замерла. — Я буду называть тебя дочкой. И Лерочкой. И солнышком. И зайкой. Как хочешь.
— Мама Оля называла меня Ласточкой, — тихо сказала Лера. — Потому что я быстро бегаю.
— А я буду называть тебя Ласточкой, — сказала Анна. — Если хочешь.
— Хочу, — кивнула девочка. — Чтобы не забывать маму Олю.
Анна подошла, обняла Леру. Заплакала снова. В третий раз за день.
— Ты не забудешь маму Олю, — сказала она. — Я не дам тебе забыть. Мы будем печь печенье по ее рецепту. Мы будем каждый год ходить на кладбище. Мы будем… мы будем ее помнить. Хорошо?
— Хорошо, — Лера уткнулась Анне в плечо. — Вы хорошая. Вы правда моя мама?
— Правда, — Анна гладила ее по рыжим волосам. — Самая настоящая. Прости, что я не была рядом. Прости, что не знала. Прости за всё.
— Я не сержусь, — серьезно сказала Лера. — Папа сказал, что вы не виноваты. Что это бабушка виновата.
Анна вздрогнула.
— Бабушка, — повторила она. — Моя мама. Твоя бабушка. Которая…
Она не договорила. Потому что в этот момент в дверь позвонили.
Громко. Настойчиво. С перерывами, как будто кто-то стоял на кнопке и не отпускал.
— Я открою, — сказала Анна, вытирая слезы. — Сиди здесь.
Она вышла в коридор, посмотрела в глазок.
Мать.
Людмила Петровна стояла на площадке — в своем любимом сером пальто, с неизменной сумкой через плечо, с таким выражением лица, будто пришла на разборки. Губы сжаты в тонкую ниточку. Глаза холодные, стальные.
Анна открыла дверь.
— Здравствуй, мама, — сказала она.
— Здравствуй, дочь, — ответила Людмила Петровна. — Поговорить надо.
— Надо, — согласилась Анна. — Проходи.
Мать вошла. Огляделась по сторонам, словно проверяя, не украла ли дочь что-нибудь или не навела ли бардак. Сняла пальто, повесила на вешалку.
— Где девочка? — спросила она.
— В комнате, — сказала Анна. — В той, которую ты велела мне не трогать. Помнишь? Ты сказала: «Оставь эту комнату пустой, когда-нибудь она понадобится». Я думала, ты про гостей. А ты про внучку.
— Проходи на кухню, — велела мать, проходя мимо Анны, как сквозь пустое место. — И девочку зови. Познакомлюсь.
— Нет, — сказала Анна.
Мать обернулась.
— Что значит «нет»?
— Нет, — повторила Анна. — Ты не будешь знакомиться с Лерой. Ты не будешь называть ее внучкой. Ты не будешь к ней прикасаться. Ты потеряла это право семь лет назад, когда украла ее у меня.
— Анна, не драматизируй, — мать закатила глаза. — Я спасла вас обоих. Девочка выросла в хорошей семье, в любви, в достатке. А ты сделала карьеру. Всё правильно.
— Правильно? — Анна засмеялась. Смех вышел страшным — истеричным, надтреснутым. — Ты назвала это «правильно»? Ты украла у меня ребенка! Ты сказала, что он умер! Я хоронила его все эти годы! У меня нет могилы, нет даты, ничего! НИЧЕГО, МАМА!
— Успокойся.
— НЕ ГОВОРИ МНЕ УСПОКОИТЬСЯ! — закричала Анна. — Ты врешь мне, ты скрываешь, ты распоряжаешься моей жизнью, моим телом, моей дочерью, как будто я твоя кукла!
— Я твоя мать, — холодно сказала Людмила Петровна. — Я имею право.
— НЕ ИМЕЕШЬ! — Анна ударила кулаком по стене. Боль пронзила руку, но она не заметила. — Никто не имеет права распоряжаться чужой жизнью! Даже мать! ОСОБЕННО МАТЬ!
Лера выглянула из комнаты. Испуганная, с куклой в руках.
— Мама, — тихо позвала она. — Мама, не кричи. Пожалуйста.
Анна замерла.
Посмотрела на девочку. На маленькую, рыжую, с огромными голубыми глазами — такими же, как у нее. Взяла себя в руки.
— Прости, Ласточка, — мягко сказала она. — Прости. Мы просто разговариваем с бабушкой.
Людмила Петровна посмотрела на девочку. В ее глазах мелькнуло что-то — что-то похожее на… сожаление? Удивление? Анна не могла разобрать.
— Лера, — сказала мать. — Подойди.
— Не подходи, — резко сказала Анна. — Лера, останься в комнате. Закрой дверь. Я позову тебя.
Девочка послушно скрылась за дверью.
Анна повернулась к матери.
— Ты уйдешь сейчас, — сказала она. — Или я вызову полицию.
— Ты не вызовешь.
— Вызову. У меня есть подруга в органах. Один звонок — и тебя увезут для дачи показаний. Кража ребенка — это уголовное преступление, мама.
— Я не крала, — отрезала Людмила Петровна. — Я оформила отказ от ребенка законно. Ты подписала документы.
— Ты сказала, что я подписываю разрешение на операцию! — закричала Анна. — Ты сказала, что у меня было воспаление, что нужна срочная операция! Я была под наркозом, я не понимала, что делаю!
— Документы подписаны — значит, законно, — мать скрестила руки на груди. — Ничего не докажешь. Сроки давности прошли.
Анна смотрела на нее. На эту женщину, которая родила ее, кормила, одевала, растила. Которая была для неё всем. И которая сейчас стояла перед ней — чужая, холодная, как ледяная глыба.
— Уходи, — сказала Анна. — Пожалуйста. Просто уйди. Я не хочу, чтобы Лера тебя видела. Я не хочу, чтобы она знала, что у нее такая бабушка.
— Она узнает, — усмехнулась мать. — Дети всё узнают.
— Когда вырастет, — сказала Анна. — Когда будет готова. И я сама ей расскажу. Своими словами.
— Как хочешь, — мать взяла с вешалки пальто. Надела. Поправила воротник. Посмотрела на Анну долгим, тяжелым взглядом. — Ты пожалеешь, дочка. Ты всегда жалеешь, когда не слушаешь меня.
— Я пожалела только об одном, мама, — сказала Анна. — Что слушала тебя. Когда ты сказала, что ребенок умер — я поверила. Когда ты сказала, что Дима мне не пара — я вышла за него замуж назло. Когда ты сказала, что надо работать, а не плакать — я работала. Но больше я тебя не слушаю. Никогда. Ты умерла для меня. Сегодня. Сейчас. В этой прихожей.
Мать усмехнулась.
— Посмотрим, — сказала она. И вышла.
Дверь захлопнулась.
Анна осталась одна в коридоре.
Она прислонилась к стене, закрыла лицо руками. Дрожала всем телом — от макушки до пяток.
— Мама, — раздался тоненький голос. — Мама, я здесь.
Лера стояла в дверях, сжимая куклу.
— Бабушка ушла?
— Ушла, — выдохнула Анна.
— Она злая?
— Да, — честно сказала Анна. — Она злая. Но она теперь не будет к нам приходить. Я не пущу.
— Хорошо, — кивнула Лера. — А пиццу мы будем?
Анна рассмеялась. Сквозь слезы. Сквозь боль. Сквозь всё.
— Будем, Ласточка. Обязательно будем.
Она подошла, подхватила девочку на руки — легкую, тоненькую, почти невесомую — и закружилась с ней по коридору. Лера завизжала от восторга, а потом засмеялась. Впервые за день — по-настоящему, звонко, по-детски.
— Еще, мама, еще!
— Много будешь — голова закружится, — сказала Анна, кружась снова.
Она кружила и плакала.
Счастье и боль перемешались в ней в один тугой, горячий ком.
Боль от того, что потеряла.
Счастье от того, что нашла.
---
Пиццу заказали с ананасом и еще с какой-то ерундой, которую Лера выбрала сама, тыкая пальцем в планшет Анны. Оказалось, девочка умеет пользоваться техникой — Ольга научила. Анна смотрела, как Лера уверенно листает экран, нажимает на нужные кнопки, читает названия — по слогам, но читает.
— Ты умная, — сказала Анна.
— Мама Оля говорила, что я вундеркинд, — ответила Лера. — А что это?
— Это значит, что ты очень умная, — улыбнулась Анна. — Не по годам.
— А папа говорил, что я в маму, — Лера подняла глаза. — В первую маму. В вас.
У Анны сжалось сердце.
— Он так говорил?
— Да. Он говорил, что у вас такие же глаза. И волосы у меня не рыжие, это краска, на самом деле они русые, как у вас. Но мама Оля красила меня в рыжий, потому что у нее был рыжий кот, которого она любила. А папа сказал, что я должна быть такой, какая есть.
Анна погладила Леру по голове.
— Ты такая, какая есть, — сказала она. — Русые волосы. Голубые глаза. Моя.
— А папа… он хороший? — спросила Лера неуверенно.
Анна задумалась.
— Твой папа… он не плохой, — медленно сказала она. — Он очень сильно ошибался. Он причинил мне боль. Но он любит тебя. Это я знаю точно.
— А вы его любите?
— Это сложный вопрос, Лера.
— А вы ответите?
Анна вздохнула.
— Я любила его, — честно сказала она. — Очень сильно. Я вышла за него замуж, потому что любила. Но он сделал мне больно. Очень больно. И теперь я не знаю, люблю ли.
— А папа говорит, что любит вас, — сказала Лера. — Он всегда говорил. Когда думал, что я сплю.
Анна закрыла глаза.
«Дима, — подумала она. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты мучаешь меня? Зачем ты вернулся?»
Пиццу привезли через сорок минут. Лера ела руками, пачкала лицо, хохотала, когда кусок ананаса упал на пол и Рыжик (кот), который проснулся от запаха, тут же его подхватил.
— Кис-кис, — позвала Лера. — Как тебя зовут?
— Рыжик, — сказала Анна.
— Рыжик, иди сюда!
Кот не пошел. Он вообще не любил новых людей. Но Лера не расстроилась. Она слезла со стула, подошла к коту, села рядом на корточки и начала с ним разговаривать. Тихо, нежно, как с маленьким.
— Я тебя не обижу, — шептала она. — Ты хороший. Хочешь, я тебя поглажу?
Кот фыркнул, но позволил дотронуться до спины. Потом разрешил почесать за ухом. Потом замурлыкал.
— Он меня любит, — сказала Лера.
— Он всех любит, кто его кормит, — усмехнулась Анна.
— А я буду его кормить.
— Договорились.
Вечер тянулся медленно и быстро одновременно. Анна купала Леру в ванне — вода была теплой, пены много, игрушек мало — пришлось дать девочке пластиковые стаканчики. Лера играла, брызгалась, строила кораблики из мочалок.
— Мама, — спросила она вдруг. — А вы будете меня каждый день купать?
— Каждый день, — ответила Анна. — Перед сном.
— А сказку будете читать?
— Буду.
— А мне будете помогать делать уроки?
— Когда пойдешь в школу — обязательно.
— А вы не умрете?
Анна замерла.
— Почему ты спрашиваешь?
— Мама Оля умерла, — Лера смотрела на Анну серьезно, почти по-взрослому. — Врачи сказали, что она была больна, но мы не знали. А вдруг вы тоже больны?
— Я здорова, — сказала Анна. — Я не умру. Я буду жить долго-долго.
— Обещаете?
— Обещаю.
Лера кивнула, удовлетворенная, и снова начала играть с пеной.
Анна сидела на краю ванны, смотрела на нее и не верила, что это происходит. Что эта девочка — ее. Что она здесь, в ее квартире, в ее ванне, что называет ее мамой.
«Как я могла жить без нее? — думала Анна. — Как я дышала, ела, спала, работала, не зная, что она существует? Это невозможно. Это неправильно».
После купания Лера надела пижаму — слишком большую, футболку, которую Анна дала вместо ночнушки. Девочка в ней утонула, выглядела смешно и трогательно одновременно.
— Красивая, — сказала Анна.
— Как кукла, — улыбнулась Лера.
— Красивее.
Они легли на кровать. Анна включила ночник — маленький, в форме звезды. Рыжик запрыгнул на кровать, свернулся калачиком у ног Леры.
— Сказку? — спросила Анна.
— Да, — кивнула Лера. — Про Золушку.
И Анна начала читать. Не по книжке — по памяти, как читала когда-то маленькой себе, когда была ребенком и верила в чудеса.
— Жила-была девочка по имени Золушка. Она была добрая, красивая и очень трудолюбивая…
Лера слушала, не перебивая. Ее глаза закрывались, дыхание становилось ровным.
— …жили они долго и счастливо, — закончила Анна.
— У нас тоже будет долго и счастливо? — прошептала Лера, уже засыпая.
— Будет, — сказала Анна. — Обязательно будет.
Она поцеловала Леру в лоб, выключила свет, вышла из комнаты.
Села на кухне.
Посмотрела в окно.
Зажгла свечу — ту самую, которую купила когда-то для романтического ужина с Димой, но так и не использовала.
И заплакала.
Тихо, чтобы не разбудить Леру.
Она плакала от счастья. И от боли. И от страха. За эту девочку. За их будущее. За то, что еще впереди.
---
Ночь прошла без сна.
Анна сидела на кухне, пила кофе — пятый по счету, уже не чувствуя вкуса — и смотрела в потолок.
В голове было пусто и шумно одновременно.
Мысли метались, как мухи в банке.
«Лера. Моя дочь. Жива. Дима знал. Мать знала. Ольга знала. Все знали. Одна я не знала. Семь лет. Семь лет, мать твою».
Она взяла телефон. Набрала номер Иры — подруги. Не ответила. Настя тоже не ответила — поздно, почти час ночи.
«Не важно, — подумала Анна. — Сама справлюсь. Всегда сама».
Но сейчас она чувствовала, что не справится. Что ей нужна помощь. И не только финансовая или юридическая — моральная. Кто-то, кто скажет: «Ты всё правильно делаешь. Не бойся. Я рядом».
Никого не было.
Только кот Рыжик, который спал на стиральной машине, свернувшись калачиком.
— Рыжик, — сказала Анна. — Ты как думаешь, я справлюсь?
Кот не ответил. Потому что коты не говорят. Но он открыл глаза, посмотрел на Анну и медленно моргнул.
— Да, — сказала Анна. — Ты прав. Справлюсь.
Утром она проснулась от того, что кто-то трогал ее за нос. Маленькие пальцы. Очень нежные.
— Мама, вставай, — сказала Лера. — Я хочу есть.
Анна открыла глаза.
Она забыла, что вчера заснула на кухне, положив голову на стол. Шея затекла, спина болела, руки онемели.
— Доброе утро, Ласточка, — сказала она, потирая глаза.
— Я нашла хлопья, — радостно сообщила Лера. — Можно я их съем?
— Можно, — улыбнулась Анна. — Но с молоком, хорошо?
— Хорошо.
Она смотрела, как Лера насыпает хлопья в миску, заливает молоком — проливает немного на стол — и начинает есть маленькой ложкой, которую сама достала из ящика.
«Я никогда не отпущу тебя, — подумала Анна. — Никогда».
За завтраком она приняла решение.
— Лера, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты жила со мной. Навсегда. Я оформлю документы, буду твоей мамой официально. Ты ходишь в садик? Нет? Ну, мы тебя устроим. Или я найму няню. Или сама буду сидеть — возьму отпуск, потом увольнение. Нет, увольнение не надо. Надо работать. Надо кормить. Но садик — обязательно. Ты готова?
— Да, — кивнула Лера. — А папа?
— Папа будет приходить. Я позвоню ему сегодня и скажу, что он может тебя навещать. В выходные. Если не пьет.
— А вы его пустите в дом?
— Не знаю, — честно сказала Анна. — Пока не знаю.
— А если он перестанет пить? — спросила Лера. — Вы тогда его пустите?
— Если перестанет пить, — медленно сказала Анна. — Если будет лечиться. Если захочет измениться. Тогда… я подумаю.
— Подумаете?
— Да, — Анна погладила Леру по голове. — Я подумаю. Для тебя. Ради тебя.
Она взяла телефон, набрала номер, который помнила наизусть — хотя три года клялась, что забудет.
— Алло, — раздался хриплый голос.
— Дима, — сказала Анна. — Это я. Возьми себя в руки. Вытри сопли, побрейся, оденься чисто. Ты приедешь к нам в субботу. В субботу, понял?
— Понял, — удивленно ответил он.
— Ты будешь общаться с Лерой. Но если я почувствую запах перегара — ты уйдешь. Навсегда. И больше не вернешься.
— Аня, я…
— Не перебивай. Если ты хочешь быть отцом — иди лечись. Кодируйся. Иди к психологу. Стань человеком. И только тогда… только тогда мы поговорим о нас.
Она положила трубку.
Лера смотрела на нее широко открытыми глазами.
— Ты простишь папу? — спросила девочка.
— Я не знаю, Ласточка, — сказала Анна. — Пока не знаю. Но я попробую. Ради тебя. Только ради тебя.
Она обняла дочку.
И впервые за три года подумала: «Может быть, жизнь не кончена. Может быть, она только начинается».
Она посмотрела в окно.
За окном светило солнце.
Июньское, теплое, почти летнее.
Так же, как три года назад, в ресторане «У камина».
Но сейчас оно светило иначе.
Потому что сейчас у нее была Лера.
И это было важнее всего.
Начало истории
Продолжение ниже