1. — Что-то случилось? — она поставила бокал, не отпив ни глотка. — Дима? Ты бледный. Ты заболел? На работе что-то?
Она чувствовала себя красивой. Впервые за долгое время. Не просто «прилично одетой» или «нормально выглядит» — красивой. По-настоящему. Так, как чувствовала себя в двадцать лет, когда вся жизнь была впереди и казалось, что любовь может быть вечной.
Платье. Новое. Темно-синее, шелковое, с открытой спиной и тонкими бретельками, которые она боялась оборвать, когда поправляла их на ходу. Анна купила его вчера в маленьком бутике на окраине города — специально ради этого вечера. Продавщица сказала: «Вам очень идет, вы будете королевой вечера».
«Королева вечера», — повторила про себя Анна, глядя в зеркало ресторана «У камина». Отражался мягкий свет свечей, мерцающих на каждом столике. Ее волосы — длинные, русые, чуть вьющиеся на концах — были распущены. Серебряные серьги, подаренные Димой на пятилетие свадьбы, покачивались при каждом движении.
Она улыбнулась себе.
Нет, не так. Она сияла.
Потому что сегодня случилось то, чего она ждала пять лет карьеры, проведенной за бумагами, отчетами, командировками, бессонными ночами и бесконечными «докажи, что ты достойна». Она доказала. Приказ о повышении до руководителя отдела лежал в замшевой сумочке — розовая гербовая бумажка, которую она перечитала уже двадцать раз.
«Анна Сергеевна Соболева назначена на должность руководителя отдела стратегического развития».
Звучало. Весомо. Солидно.
Мысленно она добавила: «В тридцать два года, без связей, без блата, без богатых родителей — сама».
Вот только родители здесь были ни при чем. Был только Дима. И сейчас он сидел напротив — в своем любимом сером пиджаке, с аккуратно уложенными темными волосами, с той самой легкой небритостью, которая когда-то сводила ее с ума, а теперь просто была частью его лица. Частью, которое она знала наизусть.
Он улыбался.
Но улыбка была какая-то… не такая. Анна заметила краем глаза, но не придала значения. Перегорел на работе, наверное. У него тоже в последнее время было много проектов. Или не спал ночью. Или головное болит.
Она не спросила.
Потому что вечер был слишком хорошим, чтобы думать о плохом.
— Димочка, — голос ее звенел от счастья, она не могла сдерживаться. Она вообще никогда не умела сдерживаться, когда была счастлива. — Я так рада! Ты даже не представляешь! Представляешь, я теперь руководитель отдела! Руководитель, Дима! Пять лет, семь месяцев и двенадцать дней работы — и вот оно!
— Я знаю, — сказал он. Тихо. Слишком тихо.
— Мы отметим сегодня как следует! Я заказала твое любимое вино — помнишь, то самое, которое мы пили в Сочи в первую годовщину? Я нашла такое же! Нашла! Поищи, да кто ищет, а я нашла!
Она смеялась. Она даже не заметила, что он не подхватил ее смех, не улыбнулся в ответ широко, не накрыл ее ладонь своей — как делал всегда, когда она рассказывала что-то важное.
Официант принес шампанское — два бокала, тонкое стекло, пузырьки поднимаются вверх.
— За тебя, — сказала Анна, поднимая бокал. — За нас. За наше будущее. За то, что еще будет. Я сегодня такая счастливая, Дима. Такая…
— Ань, — перебил он.
Она не обратила внимания:
— …счастливая, что готова целовать всех подряд! Нет, только тебя. Ты знаешь. Ты мой самый главный приз. Самая большая победа. Всё остальное — так, мелочи…
— Аня, — повторил он громче.
Она замолчала. Посмотрела на него.
Улыбка исчезла с его лица. Вообще. Словно кто-то стер ее ластиком. Осталась только бледность и какая-то серая, вымотанная пустота в глазах.
— Что-то случилось? — она поставила бокал, не отпив ни глотка. — Дима? Ты бледный. Ты заболел? На работе что-то?
Он взял свой бокал. Выпил залпом, запрокинув голову. Анна заметила, как дрожит его кадык. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих тонкую ножку.
Потом он налил себе еще. Снова выпил.
— Дима, перестань, — она попыталась улыбнуться, но что-то внутри уже замерло. Какое-то нехорошее предчувствие. — Ты меня пугаешь. Что случилось? Опять не дали премию? Или начальник наорал? Ты расскажи мне, я…
Он поднял на нее глаза.
И сказал.
Сказал так просто, как будто говорил о погоде. О пробках. О новом законе, который никого не касается.
— Ань, я ухожу к другой. Она беременна.
Время остановилось.
Анна слышала, как в соседнем зале кто-то смеялся. Как звенели вилки. Как официант что-то говорил за соседним столиком, а женщина в красном платье отвечала ему низким, спокойным голосом.
Слышала всё.
Кроме собственного дыхания.
— Что? — переспросила она.
— Я ухожу к другой, — повторил он, не глядя на нее. — Ее зовут Ольга. Она беременна. Третий месяц.
— Ты… — Анна сглотнула. В горле встал ком. Большой, твердый, как камень, который нельзя проглотить и выплюнуть тоже нельзя. — Ты шутишь?
— Нет.
— Это такой розыгрыш? — голос ее дрогнул, стал высоким, почти детским. — Дима, ну правда, это просто шутка? Прикол? Я только что стала руководителем, и ты решил… решил… ну, пошутить так? Поздравить? Да?
Он молчал.
— Да? — крикнула она. Громко. Слишком громко для ресторана.
Люди за соседними столиками обернулись. Женщина в красном платье перестала есть. Официант замер.
— Аня, пожалуйста, не кричи, — тихо попросил Дима. — Давай спокойно…
— Спокойно? — она засмеялась. Смех вышел истеричным, надтреснутым, не похожим на нее. — Ты говоришь мне «я ухожу к другой, она беременна», и просишь меня не кричать?
— Аня…
— Сколько? — она стукнула ладонью по столу. Бокал подпрыгнул, шампанское плеснулось на скатерть. — Сколько вы уже встречаетесь?
— Аня…
— СКОЛЬКО?
Он закрыл глаза на секунду. Открыл. Посмотрел в сторону.
— Полгода.
— Полгода? — повторила она. — Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. И ты молчал? ТЫ МОЛЧАЛ?
— Я не хотел тебя ранить.
— НЕ ХОТЕЛ?! — она вскочила. Стул отлетел назад, ударился о стену. Весь ресторан смотрел на них теперь. — Ты не хотел меня ранить? Ты трахался с ней полгода, сделал ей ребенка, а теперь говоришь мне это в ресторане? В день моего повышения? В день, когда я пришла такая счастливая, такая… такая…
Слезы хлынули.
Она не хотела плакать. Она ненавидела себя за эти слезы. За то, что сейчас они потекли по щекам, размазывая тушь, заливая всё, что она строила. Их семью. Их любовь. Их прошлое, настоящее и будущее.
— Аня, прости, — он протянул руку, но она отшатнулась — резко, как от удара.
— НЕ ПРИКАСАЙСЯ!
— Аня, сядь, пожалуйста. Выпей воды. Мы поговорим.
— Мы поговорим? — она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Тушь размазалась по щеке. — Хорошо. Давай поговорим. Рассказывай всё. Сейчас. Или я разнесу этот ресторан. Клянусь, Дима. Клянусь всем, что у меня есть — я разнесу его к чертовой матери.
Она села.
Скрестила руки на груди. Смотрела на него так, как смотрела на подчиненных, когда они приносили невовремя сданные отчеты. Холодно. Требовательно.
— Рассказывай, — повторила она. — С самого начала. Откуда она? Кто она? Где ты с ней познакомился?
— Она работает в моем офисе, — сказал он. Голос был глухим, механическим. Будто он читал показания на допросе. — Секретарем. На ресепшене. Мы разговорились перед Новым годом на корпоративе. Ты тогда заболела и не пошла.
— Я заболела, потому что у меня была температура под сорок и я слегла, — зло сказала Анна. — А ты, значит, на корпоративе с секретаршей разговорился?
— Мы просто пили кофе сначала.
— Кофе?
— Потом… потом чаще. Она одна, я один. Ты постоянно на работе, командировки, отчеты…
— Я на работе? — она засмеялась снова — горько, страшно. — Я на работе, чтобы мы могли купить эту квартиру! Чтобы ты мог ездить на своей машине! Чтобы у нас были деньги на отдых, на рестораны, на то, чтобы жить, а не выживать! А ты…
— Я знаю, — перебил он. — Я виноват.
— Виноват? — она подалась вперед, схватила его за подбородок, заставила смотреть ей в глаза. — Ты виноват, Дима? Ты изменил мне с секретаршей. Сделал ей ребенка. А теперь говоришь, что виноват? Какой глубины твоя вина, на какой срок? Что ты за нее получишь?
— Аня, не надо.
— Молчи! — она отпустила его, откинулась на спинку стула. — Сколько ей?
— Кому?
— Беременной твоей. Сколько недель?
— Тринадцать.
— Тринадцать недель, — повторила Анна. — Значит, вы сделали это где-то в апреле? Да? Когда я была в командировке в Питере? Когда я звонила тебе каждый вечер и говорила «скучаю, привези мне что-нибудь вкусненькое»? А ты в это время…
— Аня, хватит.
— Не хватит. — Она смотрела на него с ненавистью. С такой острой, реальной, физической ненавистью, что ей казалось — ее сейчас вырвет. — Ты её любишь?
— Не знаю.
— Не знаешь? — она наклонила голову. — Как это — не знаешь? Ты с ней трахаешься полгода, делаешь ребенка, бросаешь жену, с которой прожил семь лет — и не знаешь, любишь ли её?
— Я запутался, — он закрыл лицо руками. — Аня, я запутался. Я не планировал. Это случилось.
— СЛУЧИЛОСЬ? — она вскочила снова. — ЧЛЕН СЛУЧАЙНО В НЕЕ ВОШЕЛ? МИМО? ОН ТУДА ШЕЛ, А ПАЛ В ДРУГОМ МЕСТЕ? ЧТО ЗНАЧИТ «СЛУЧИЛОСЬ»?
— Перестань!
— НЕТ! — крикнула она на весь ресторан. — ТЫ ОТВЕТИШЬ МНЕ СЕЙЧАС! ТЫ ЛЮБИЛ МЕНЯ ХОТЬ КОГДА-НИБУДЬ?
Он молчал.
— ОТВЕЧАЙ, ДИМА! ЛЮБИЛ? ХОТЬ РАЗ?
— Аня, не надо…
— ОТВЕЧАЙ!
Он молчал. Смотрел в скатерть. В белую, идеально отглаженную скатерть с маленьким пятном от шампанского — она сама пролила, когда стукнула по столу.
И в этом молчании было всё. Всё, что она боялась услышать. Всё, что отказывалась понимать.
Анна медленно встала.
Взяла бокал — свой, полный, недопитый. Посмотрела на золотистую жидкость, на пузырьки, которые всё еще весело поднимались к поверхности.
— За нас, — прошептала она. — За наше будущее.
И бросила бокал в стену.
Стекло разлетелось на сотни осколков. Шампанское разбрызгалось по бархатным обоям. Официанты замерли. Посетители ахнули. Кто-то зааплодировал — один мужик в углу, пьяный, видимо, решил, что это часть шоу.
Анна достала из сумочки кошелек. Вытряхнула всё, что там было. Крупные купюры, мелочь, даже какие-то монетки, которые катались по дну.
— За ужин заплачено, — сказала она официанту, который подбежал к столику. — На чай. Извините за беспорядок.
— Аня, — Дима встал, хотел схватить ее за руку.
Она оттолкнула его.
— Не смей меня касаться. Никогда. Ты умер для меня, Дмитрий. Сегодня в двадцать один час тридцать минут. В этом ресторане. При свидетелях.
— Аня, давай хотя бы поговорим…
— Поговорим? — она обернулась у выхода. — Мы всё уже поговорили. Ты изменял мне полгода. Ты сделал ребенка другой. Ты разрушил нашу семью. Что еще мы должны обсудить? Марку коляски? Имя для младенца?
Она вышла.
На улице шел дождь. Мелкий, противный, осенний — хотя был июнь. Анна стояла под козырьком ресторана, не чувствуя холода, не чувствуя ничего. Только пульсирующая боль в груди. Так сильно, что казалось — сейчас сердце выпрыгнет.
— Девушка, такси надо? — спросил подошедший мужчина в черной куртке.
— Надо, — сказала она. — Пожалуйста. Скорее.
В такси она плакала. Молча, беззвучно, сжимая сумочку в руках. Водитель не спрашивал ни о чем — опытный, видно, много раз возил таких заплаканных женщин. Просто включил музыку погромче и довез до дома.
Дома.
Они купили эту квартиру три года назад. Светлую, двухкомнатную, на восьмом этаже, с видом на парк. В ней было всё: их совместное счастье, их совместные планы, их совместные ночи и утра. Шкаф, где висели его рубашки. Полка, где стояли его книги. Ящик, где лежали его носки — синие и серые, строго разделенные.
Анна сняла туфли — новые, тоже к этому вечеру купила. Осталась в босых ногах.
Подошла к шкафу. Открыла.
— Ты выйдешь из моей жизни, — сказала она вслух. — Сейчас. Немедленно.
Она вынимала всё. Рубашки — в пакет. Брюки — в пакет. Кофты, свитера, толстовки, футболки. Носки, трусы, пижамы. Домашние штаны, в которых он смотрел телевизор. Спортивный костюм, в котором выходил по утрам на пробежку.
На дне шкафа она нашла вещь, от которой сжалось сердце.
Коробку. Простую, картонную, с надписью «Наши сокровища» — они подписали ее вместе в первый год брака. Внутри лежали билеты в кино, засушенный цветок с их первой прогулки, записки, которые они писали друг другу, и фотография. Та самая. На море — они смеются, вода блестит, небо голубое, и она такая счастливая. Не знающая, что через пять лет он бросит ее ради секретарши.
Анна сжала фото в кулаке. Хотела разорвать. Не смогла.
— Дура, — прошептала она. — Дура, дура, дура.
Она сунула фото обратно в коробку, коробку — в пакет. Вместе с вещами.
Пакетов получилось четыре. Огромных, черных, мусорных.
Анна выволокла их в подъезд, поставила у лифта.
Вернулась в квартиру. Села на пол в коридоре, обхватив колени руками.
До утра она не спала. Просто сидела и смотрела в стену. Иногда плакала. Иногда смеялась. Иногда кричала в подушку, чтобы соседи не слышали.
В какой-то момент она взяла телефон. Набрала его номер. Сбросила. Набрала снова. Снова сбросила.
В три часа ночи он написал сам: «Аня, я перезвоню завтра. Мы решим всё по-человечески».
Она прочитала. Посмотрела на экран. Потом написала: «Ты не человек. Ты тварь. Не смей мне писать. Я подам на развод. Ты получишь его быстрее, чем твоя Ольга родит. Или уже родила? Не важно. Убирайся».
Он не ответил.
Больше никогда.
До того дня.
---
Утро было серым. Анна не различала цветов — всё казалось черно-белым, как в старом кино.
Она сидела на кухне, за столом, где еще вчера утром они вместе пили кофе. Он — черный, без сахара. Она — капучино, с корицей. Он говорил: «Сегодня важный день, Ань. У тебя получится». Она улыбалась и не знала, что он уже тогда думал о другой. О той, у которой в животе рос его ребенок.
На столе лежали документы на развод — Анна скачала их ночью, распечатала на принтере. Обыкновенные бумаги, которые превращают «мы» в «я» и «он». Формальности. Штампы. Деление имущества.
«Квартира останется мне, — думала она, водя пальцем по строкам. — Машину он заберет — она оформлена на него. Долгов нет. Дача? Дача наша общая. Купили вместе три года назад на лето. Маленький домик в Подмосковье, с печкой и старой яблоней. Мы хотели посадить там вишню…»
Она закрыла глаза. Не сейчас. Не об этом.
Телефон зазвонил. Мама.
Анна сбросила. Мама позвонила снова. Сбросила. Третий раз — Анна поняла: не успокоится.
— Да, мама, — сказала она в трубку. Голос был чужим, хриплым, будто она курила всю ночь — хотя нет, не курила. Она вообще не курит.
— Ты чего не берешь трубку? — голос матери был жестким, как всегда. Людмила Петровна, шестьдесят лет, женщина, которая никогда не улыбалась просто так. Только когда нужно было показать, что она довольна. А в последние годы — и этого не требовалось.
— Мам, не до разговоров, — Анна хотела положить трубку.
— Случилось что? Димка опять на работу задержался?
— Мама, — Анна зажмурилась. — Дима ушел к другой. Она беременна.
Тишина.
Такая долгая, что Анна подумала — связь оборвалась.
— Мама?
— Я же тебе говорила, — сказала Людмила Петровна. Холодно. Спокойно. Как будто речь шла о прогнозе погоды на завтра. — Я же тебе говорила, не связывайся с ним. Он из хорошей семьи, но никчемный. Я тебя предупреждала пять лет назад, когда вы только собирались жениться. Ты не послушала. Теперь разбирайся сама.
— Мама, мне больно, — прошептала Анна. — Ты можешь просто… просто сказать что-то хорошее?
— Хорошего здесь ничего нет, — отрезала мать. — Сама виновата. На работе пропадала, мужа бросила. Он и нашел ту, что дома сидит.
— Мама! Он мне изменил с секретаршей! Она беременна от него! А ты говоришь, что я виновата?
— Ты всегда много работала, — мать вздохнула. — Я же тебе говорила. Семья — это жертвы. Ты жертвовать не умеешь. Только карьера и карьера.
Анна сбросила вызов.
Сжала телефон так сильно, что побелели пальцы. Зачем она позвонила? Зачем вообще набрала этот номер? Она знала, что услышит. Она всегда знала. И всё равно набирала. Каждый раз. В каждую трудную минуту. Шла к матери за утешением, а получала порцию яда.
«Никогда больше, — пообещала себе Анна. — Никогда больше не позволю ей так со мной говорить».
Но в глубине души она знала: позволит. Потому что это мама. Потому что других родителей нет. Потому что отец умер десять лет назад, и мать осталась одна, и одиночество сделало ее злой. Или она всегда была злой, а одиночество просто усилило это?
Анна не знала. И не хотела думать об этом.
В десять утра ей позвонил нотариус — подтвердил встречу. В двенадцать они с Димой должны были встретиться, чтобы подписать бумаги о разделе имущества.
— Он уже звонил, — сказал нотариус, Павел Андреевич, старый знакомый Анны по работе. — Подтвердил. Будет вовремя.
— Будет, — сухо сказала Анна. — Куда он денется.
В двенадцать ноль пять она вошла в кабинет нотариуса.
Дима был уже там. Сидел на стуле, бледный, осунувшийся, с красными глазами. Небритый. Пиджак на нем был тот же, что вчера в ресторане — мятый, с пятном на рукаве. Должно быть, он не ночевал дома. Ночевал у нее. У Ольги.
При мысли об этом у Анны скрутило живот.
— Здравствуй, — сказал он.
Она промолчала.
Села напротив, положила на стол документы, которые подготовила ночью. Нотариус открыл папку, пробежался глазами.
— Квартира остается Анне Сергеевне, — начал он. — Куплена до брака?
— В браке, — ответила Анна. — Но на мои деньги. Квартира оформлена на меня. Он не вкладывался.
— Это не совсем так, — тихо сказал Дима. — Я отдал тебе пятьсот тысяч на ремонт.
— Пятьсот тысяч? — Анна посмотрела на него. — Ты отдал мне пятьсот тысяч из двух миллионов? Ты считаешь, что пятьсот тысяч дают тебе право на половину?
— Я не претендую на половину, — он покачал головой. — Я хочу сказать, что квартира твоя. Я не спорю.
— Хорошо, — нотариус кивнул. — Квартира записана на Анну Сергеевну. Передайте документы.
Анна передала. Дима подписал.
— Машина? — спросил нотариус.
— Его, — сказала Анна. — Оформлена на него. Забирает.
— Да, — кивнул Дима. — Машину я забираю.
— Дача? — нотариус посмотрел на оба документа. — Домик в Подмосковье. Куплен в браке, оформлен в совместную собственность.
— Пусть забирает, — сказала Анна.
Дима поднял голову.
— Ань, я не хочу дачу. Она тебе нужна.
— Мне ничего от тебя не нужно, — отрезала она. — Оставь себе. Для новой семьи пригодится.
— Аня, там яблоня, которую мы посадили, — его голос дрогнул. — Ты ее поливала каждое лето.
— Плевать, — она сжала зубы. — Оставь себе. Не хочу слышать об этой даче. Не хочу знать, что ты там с ней… с Ольгой… с вашим ребенком…
— Аня…
— Подписывай, — прервал нотариус. — Решим сегодня все вопросы.
Дима подписал.
Он подписывал бумаги дрожащими пальцами, быстро, почти не глядя. Анна смотрела на его руки. На обручальное кольцо — он всё еще носил его. Носил, хотя уже тринадцать недель ждал ребенка от другой.
— Кольцо сними, — сказала она. — Оно тебе больше не нужно.
— Аня…
— Сними, Дима. Не позорься.
Он медленно снял кольцо. Положил на стол. Золото блеснуло в свете лампы.
— Забери, — сказал он.
— Не нужно, — она отодвинула кольцо обратно. — Выбрось. Продай. Отдай своей Ольге. Мне всё равно.
— Не всё равно, — прошептал он.
— Ошибаешься, — она встала. — Всё. Документы подписаны. Ты получишь свой развод через месяц. Тридцать дней — и ты свободен. Женись на ком хочешь. Рожай сколько хочешь. Трахайся с кем хочешь. Мне плевать, Дима. Мне абсолютно всё равно.
Она направилась к двери.
— Аня, — окликнул он. — Пожалуйста…
— Что? — она обернулась. — Что ты хочешь услышать? Что я прощаю тебя? Не прощаю. Что я отпускаю с миром? Не отпускаю. Что желаю счастья? Не желаю. Я желаю, чтобы ты сдох, Дмитрий. Чтобы ты сдох, и она сдохла, и этот ребенок, которого ты сделал за моей спиной — чтоб он тоже сдох.
— Аня! — он вскочил.
— Что? Правда глаза режет? — она засмеялась — горько, страшно, надрывно. — Ты думал, я буду плакать, молить тебя вернуться, умолять, чтобы ты не уходил? Думал, я такая — тряпка, с которой можно так поступить и тебе всё сойдет с рук?
— Я так не думал…
— Думал, — она подошла к нему вплотную. Посмотрела в глаза. — Думал, что я слабая. Что я без тебя пропаду. Что не смогу жить. Ошибаешься, Дима. Я буду жить. И очень хорошо. А ты… ты будешь знать, что потерял. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда будешь смотреть на нее — помни, что ты мог быть со мной. Но ты выбрал секретаршу с беременным животом.
Она развернулась, вышла.
В коридоре прислонилась к стене. Закрыла глаза. Слезы текли сами — она не замечала их.
— Вы в порядке? — спросила секретарша нотариуса, молодая девушка с испуганными глазами.
— Да, — сказала Анна. — В полном. Спасибо.
Она вышла на улицу. Села в машину. Завела мотор.
И поехала на работу.
Потому что остановиться было нельзя. Потому что если бы она поехала домой — она бы легла на кровать, на ту самую, где они спали вместе, и больше не встала. Или встала, но не прежней.
---
Три года.
Тридцать шесть месяцев.
Тысяча девяносто пять дней.
Анна считала.
Не специально. Просто внутри нее поселился счетчик. Каждое утро она просыпалась и автоматически прибавляла один день.
«День первый после развода. Двести сороковой. Тысяча девяносто пятый».
Счетчик не останавливался.
Она жила.
Да, она жила. Работала — отлично, как всегда. Стала лучшим руководителем отдела за всю историю компании. Ее заметили, хвалили, давали премии. В ее кабинете появилась табличка «Анна Соболева, руководитель отдела стратегического развития» — она смотрела на нее каждый день и не чувствовала ничего.
Ни гордости. Ни радости. Ничего.
Просто работа.
Домой она возвращалась поздно. Около девяти, десяти, одиннадцати. Заходила в пустую квартиру. Включала свет в коридоре. Снимала пальто. Вешала его на вешалку — там, где когда-то висели его куртки.
Проходила на кухню. Открывала холодильник. Доставала готовый ужин — запеканка, суп, что-то, что приготовила в выходной. Разогревала в микроволновке. Ела перед телевизором.
Обычно она включала сериалы. Глупые, легкие, без смысла. Те, которые не требовали думать. Сидела на диване, в халате, с тарелкой, и смотрела на экран, не видя ничего.
Там, на диване, они когда-то сидели вместе. Он обнимал ее за плечи. Гладил по волосам. Шептал: «Ань, я люблю тебя».
Она зажмуривалась.
«Не думай об этом. Не думай. Не думай».
Но думала.
Каждый вечер. Каждую ночь. Каждое утро.
Подруги — Ира и Настя — пытались ее вытащить в люди. Звонили, уговаривали, скандалили.
— Аня, ты не можешь так жить! — говорила Ира. Высокая, рыжая, всегда активная. — Ты превращаешься в затворницу! Ты красивая, молодая, успешная! Выйди в свет!
— Аня, давай я познакомлю тебя с одним парнем, — вторила Настя. — Он адвокат, умный, интересный. Я ему твою фотографию показала — он в восторге!
— Не надо, — отвечала Анна. — Я устала. На работе завал.
— У тебя всегда завал, — вздыхала Ира. — Ты просто боишься.
— Чего бояться?
— Любить. Снова. А вдруг получится?
— Не получится, — жестко говорила Анна. — Я не хочу. Через это не проходят. Нельзя проскочить боль, Ир. Ее нужно пережить.
— Ты её уже три года переживаешь, — тихо сказала Настя. — Сколько можно?
«Сколько нужно», — думала Анна, когда подруги вешали трубку.
Она смотрела на себя в зеркало. Волосы стали длиннее — она не стриглась уже полтора года. Глаза — голубые, такие же, как раньше, но смотрели они иначе. В них не было света. Был только холод и какая-то битая, пустая усталость.
Под глазами круги. Синие, глубокие, как у человека, который давно не спал. Хотя она спала. Много. По десять-двенадцать часов в выходные. Сон не помогал.
Улыбка исчезла. Совсем. Дома она не улыбалась. На работе — да, профессиональная улыбка, часть имиджа. Но стоило закрыть дверь кабинета — с губ сползало и лицо становилось каменным.
«Так и буду жить, — думала она. — Одна. С котом. Без него».
Кота, кстати, она завела. Через полгода после развода. Маленький рыжий комок, которого назвала Рыжик. Он спал на ее подушке, мяукал, когда она приходила домой, терся о ноги. Иногда, когда плакала в подушку, Рыжик подходил, садился рядом и смотрел на нее желтыми глазами — будто спрашивал: «Чего ты, хозяйка? Всё же хорошо. Еда есть, когтеточка есть, солнце в окне светит».
«Кота бы ему отдать, — иногда думала Анна. — Эх, Димка, ты бы с кем остался? С котом? С секретаршей? С новым ребенком?»
Но она не знала, как у него дела. Не хотела знать. Заблокировала его везде: в телефоне, в соцсетях, в мессенджерах. Если он ей не писал — она тем более. И вроде бы не хотела. И вроде бы забыла.
Но иногда, по ночам, когда не спалось, она доставала старую коробку — ту самую, «Наши сокровища». Открывала. Смотрела на билеты в кино, на засушенный цветок, на записки, которые они писали друг другу.
На записках было: «Димка, купи хлеба, люблю», «Анька, ты спишь, я так хочу тебя разбудить, но жалко, целую», «Спасибо, что ты есть, без тебя я никто».
Она брала фотографию. Ту, с моря.
Они стоят на фоне заката. Он обнимает ее за талию, она смеется. Счастливые. Не знающие.
— Зачем ты это сделал, Дима? — шептала она фотографии. — Зачем? У нас же всё было. Я любила тебя. Так сильно. Честно. По-настоящему. Зачем?
Фотография молчала.
Анна хотела разорвать ее сотни раз. Сжимала в кулаке, тянула, но рука не поднималась. Каждый раз она опускала фото обратно в коробку, коробку — в ящик стола, ящик — закрывала.
— На следующий раз, — обещала себе. — В следующий раз обязательно порву.
Не порвала.
Ни в следующий. Ни через сто следующих.
Потому что эта фотография — единственное, что у нее осталось от того времени, когда она была счастлива. По-настоящему. Не делала вид, не играла роль. Просто была. Смеялась. Любила. Жила.
Прошло три года.
И однажды — солнечным вторником — всё изменилось.
---
Офис Анны пах кофе, бумагой и чужими запахами духов.
Она сидела в своем кресле — кожаном, удобном, с регулируемой спинкой, которую она настраивала под себя долго и мучительно — и смотрела в монитор. Отчеты. Скучные, бесконечные, зеленые цифры, которые складывались в строчки.
«Прибыль выросла на 8 % за квартал. Рентабельность увеличилась на 2 %. Проект «Весна» сдан в срок».
Всё хорошо. Всё стабильно. Всё под контролем.
Она отпила кофе — черный, без сахара, раньше не любила такой, теперь привыкла. Кофе, как и жизнь, казалась горькой и беспросветной.
За окном светило солнце. Июньское, теплое, почти летнее. Июнь. Три года назад в июне она сидела в ресторане «У камина», счастливая, в синем платье, с бокалом шампанского. Три года назад в июне ее мир рухнул.
«Интересно, — подумала она рассеянно, — а у него уже ребенок? Наверное, уже бегает. Почти три года. Мог бы и второго родить. Заодно».
Она зло усмехнулась. Зачем она об этом думает? Зачем вообще вспоминает? Забыть бы. Вычеркнуть. Удалить из памяти, как ненужный файл на компьютере.
Щелк — и нет.
Но память не подчинялась команде «удалить».
Дверь кабинета тихо открылась. Лена, секретарша, молоденькая девушка в очках и сером платье-футляре, заглянула с опаской:
— Анна Сергеевна, извините, что отвлекаю.
— Что случилось? — Анна подняла голову. — Лена, я же просила — только по срочным вопросам.
— Это срочно, — Лена замялась. — Там… пришли. Мужчина с девочкой. Девочка хочет вас видеть. А мужчина сказал, что без вас не уйдет.
— Какие мужчины? — Анна поморщилась. — Я никого не жду. Пусть идут в отдел кадров или в приемную. Или к охране.
— Я говорила, — Лена переминалась с ноги на ногу. — Он сказал, что это личное. Очень личное. И что вы его знаете.
— Имя назвал?
— Дмитрий. Сказал: «Скажите, от Димы». И девочка… она заплаканная. И куклу сжимает, совсем маленькую, старую.
У Анны похолодели руки.
Дрожь прошла по позвоночнику — от шеи до копчика. Она не хотела вставать. Не хотела идти. Не хотела видеть. Но ноги поднялись сами, будто кто-то потянул за невидимые ниточки.
— Они в коридоре? — спросила она чужим голосом.
— Да. Я сказала, чтобы ждали у лифта.
— Иди, работай, — бросила Анна. — Я разберусь.
Она вышла в коридор.
Светлые стены. Ковровая дорожка. Столы секретарей, которые при ее появлении опускали головы — все знали, что начальница не любит, когда пялятся.
В конце коридора, у лифта, стоял мужчина.
Она узнала его не сразу.
Потому что это был не тот Дима, который ушел от нее три года назад в сером пиджаке. Это был другой человек. Чужой. Чуждый.
Опухшее лицо. Мешки под глазами. Небрит — нет, даже не небрит, зарос щетиной так, что не видно кожи. Волосы свалялись, давно не мытые. Куртка засаленная, в пятнах. Джинсы грязные, рваные на коленке. От него пахло перегаром — даже с расстояния трех метров Анна почувствовала этот сладковатый, тошнотворный запах.
И рядом с ним — девочка.
Маленькая. Лет четырех, не больше. Рыжие волосы, собранные в хвост, но наполовину растрепались. Платьице грязное, в каких-то потеках. Босая? Нет, в сандалиях, но на одной сандалии оторван ремешок. В руках — кукла. Страшненькая, замученная, с оторванной рукой, перемотанной синей изолентой.
Девочка смотрела на Анну испуганными глазами. Голубыми. Такими же голубыми, как у самой Анны.
У Анны подкосились ноги.
Она вцепилась в дверной косяк.
— Уходи, — прошептала она. — Ты… как ты посмел прийти сюда?
— Аня, — голос Дмитрия был хриплым, срывающимся, едва живым. — Не гони. Пожалуйста. Я на минуту.
— Я сказала — уйди! — крикнула она. — Я вызову охрану! Ты пьяный! Ты пришел в мой офис пьяный! С ребенком! Ты с ума сошел?
— Аня… — он сделал шаг вперед. Она отступила.
— Стой там! Не подходи!
Он замер.
— Это Лера, — сказал он. Голос его дрожал. — Ее мама… Ольга… она умерла. Неделю назад.
Анна замерла.
— Что? — переспросила она.
— Умерла, — повторил он. — Рак. Быстро. Никто не ждал. Два месяца — и всё. Она не говорила. Скрывала. А когда сказали — было уже поздно.
— И ты… — Анна не могла подобрать слов. — Ты был с ней?
— Был. До последнего.
— А ребенок? — Анна посмотрела на девочку. Девочка смотрела на нее. Глаза в глаза.
— Со мной, — сказал Дима. — Я не справляюсь. Аня, я не справляюсь. Я пил. Пью. Не могу остановиться. Не могу работать. Меня уволили. Квартиру продал, чтобы похоронить Ольгу. Теперь… теперь мы живем в комнате. В коммуналке. У меня нет денег. Нет сил. Нет ничего.
— И ты пришел ко мне? — Анна не верила. — Зачем? Чтобы я тебе денег дала? Чтобы я тебя пожалела?
— Нет, — он покачал головой. — Не за этим.
— А за чем?
Он посмотрел на нее. Глаза красные, воспаленные, но вдруг — в них появилось что-то. Что-то живое.
— Аня… — он упал на колени. Прямо в коридоре, на ковровую дорожку, среди документов и сотрудников, которые таращились из-за угла. — Это Лера. Она… она твоя дочь.
— Что? — Анна не поняла. — Какая дочь? У нас не было детей.
— Были, — он плакал. Стоя на коленях, плакал. Как ребенок. Как тот, кого бросили. — Была. Одна. Семь лет назад. Ты родила, но твоя мать настояла на отказе.
— Что значит «отказа»? — Анна побледнела. — Я не рожала! У меня не было детей!
— Было, Аня. Ты не помнишь? — его голос стал тихим, молящим. — Ты была под наркозом. Тебе сделали кесарево. Ты не видела ее. Твоя мать… она забрала ребенка сразу. Сказала, что он умер. Врач подделал документы. Я узнал об этом через год после свадьбы. Случайно. Увидел бумаги в шкафу у твоей мамы.
— Не может быть… — Анна замотала головой. — Не может быть.
— Может, — он плакал. — Ольга… она взяла Леру из детдома. Удочерила. Я не знал, что это твоя дочь, когда встретил Ольгу. А потом… потом узнал. И хотел сказать тебе. Сто раз хотел. Но боялся. Думал, ты возненавидишь меня. И себя. И мать.
Анна смотрела на девочку.
Девочка подошла ближе. Тронула Анну за руку — маленькими, грязными пальчиками, с обкусанными ногтями.
— Вы моя мама? — спросила она тоненьким голосом. — Папа сказал, что вы моя мама. Что вы не знали про меня. Что вы меня заберете навсегда. Правда?
Анна упала на колени.
Прямо напротив Дмитрия.
Прямо на ковровую дорожку, среди документов и сотрудников, которые уже не таращились — они смотрели открыто. Весь офис смотрел, как начальница стоит на коленях и плачет.
— Девочка моя, — прошептала Анна. — Ты… ты действительно моя?
— Я Лера, — серьезно сказала девочка. — Мне четыре года. Я умею читать по слогам. И еще я умею печь печенье. Мама Оля научила. Она умерла. Теперь не у кого печь.
Анна схватила девочку в охапку.
Прижала к себе.
Зарыдала — громко, навзрыд, как рыдают только в самых страшных снах и самых счастливых явях.
— Я не отдам тебя, — шептала она. — Никогда. Слышишь? Никогда. Ты теперь моя. Моя дочка. Моя родная. Я тебя никому не отдам.
Девочка обняла ее за шею — тоненькими, слабыми ручками. И прошептала на ухо:
— А вы не плачьте. Я уже здесь. Я пришла.
Дмитрий стоял на коленях рядом. Смотрел на них. Плакал.
— Аня, — сказал он. — Я знаю, что не заслужил прощения. Не заслужил даже того, чтобы смотреть на тебя. Но Лера… Лера не виновата. Она хорошая. Она умная. Она…
— Заткнись, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Заткнись, или я тебя убью. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Он замолчал.
Она гладила Леру по голове, по рыжим, спутанным волосам, и чувствовала, как внутри нее что-то оттаивает. Что-то, что было заморожено три года. С того самого вечера, когда она разбила бокал о стену ресторана.
— Мы разберемся, — сказала она девочке. — Всё будет хорошо. Обещаю.
— Обещаете? — Лера подняла на нее глаза — такие же голубые, как у Анны. Свои.
— Обещаю, — сказала Анна. — Я никогда не нарушаю обещаний.
Она поднялась, взяла Леру за руку. Посмотрела на Дмитрия — сверху вниз.
— Ты. Вставай. Иди за нами. В кабинет. И расскажешь всё. С начала и до конца. Каждую деталь. Каждое слово. Понял?
— Понял, — он поднялся, шатаясь.
— И не смей врать, — добавила она. — Если я пойму, что ты врешь — я убью тебя. В прошлый раз не убила, зря. В этот раз — убью.
Она развернулась и, держа Леру за руку, пошла в кабинет.
Сотрудники расступались перед ней, как перед цунами.
Никто не проронил ни слова.
Только Лена, секретарша, тихо спросила:
— Анна Сергеевна, кофе принести?
— Три, — ответила Анна. — И печенье. И сок для ребенка. И воды. Много воды. И чтобы никто не заходил. Совсем никто. Ясно?
— Да, — кивнула Лена.
Анна закрыла дверь кабинета.
Посмотрела на девочку, которая стояла посреди кабинета и разглядывала огромный стол, кожаное кресло, ламинат, цветы на подоконнике.
— Красиво, — сказала Лера. — У вас красиво.
— У нас, — поправила Анна. — У нас, Лерочка. Теперь это и твое.
Она подошла, обняла девочку снова.
И заплакала.
В этот раз — не от боли.
А от того, что в ее груди, там, где три года была пустота, вдруг зажглась маленькая, теплая звездочка.
Надежда.
Она вернулась.
С маленькой девочкой в грязном платье и с куклой под мышкой.
* * *
Продолжение ниже