Рано по утру Анна растопила печь, чугунок поставила, похлёбку сварить дочке, да солдатику, который у нее два дня уже дома. Торопится, поглядывает на кровать, где дочка спит, а то вдруг в горницу заглянет – как там сердешный, проснулся ли. Глянула – а он уже на постели сидит, увидел ее, встать собирается.
Начало здесь: Солдатка (глава 1) | Ясный день | Дзен
- Куда так рано?
- Прости, хозяйка, надо мне.
- Ну так я ведро подам.
- Да не такой уж я слабый, могу уже вставать, силы есть… ехать мне пора, дом недалеко, а я тут у вас отлёживаюсь.
- Ну если полегче вам, попрошу председателя подводу выделить, доставим в райцентр, а там уж сами, может подвезет кто… вам же в другой район добираться.
- Да зачем подводу, не велика важность, пойду пешком, авось по пути попадется кто.
- Э-ээ, нет, так не пойдет, хворый вы, вам бы полежать еще…
- Нет, Анна Серафимовна, некогда лежать… поймите меня, давно дома не был, мать хочется увидеть, она ведь ждет. Вот же незадача, прихватило, считай что, у самого дома… и если бы не вы… спасибо вам, Анна...
- Ну раз оклемался, подымайтесь, да к столу, а то некогда мне, на работу тороплюсь, председатель у нас строгий, отчитает, да еще накажет.
- За что же вас наказывать? – удивленно спросил нечаянный гость. – Вы вся в трудах, по тёмному встаете, по темноте ложитесь… вас не отчитывать, а награждать надо.
Услышав про награду, Анна рассмеялась тихо. – Скажете тоже – награждать. Да у нас тут, почитай, каждого наградить можно. Одни бабы остались, да мальчишки, а еще деды замшелые, так вот и тех Степан Матвеевич выдернул для работы.
Впервые за эти дни Федор сел к столу, а то ведь всё на табуретку возле постели ставила. И вот умывшись, присел он осторожно, заметно, что смущается. Удивилась Анна, столько у него ранений, в бой ходил, звание имеется, а какой-то стеснительный. Или может это за пределами фронта теряется, не привык еще.
Анна стала вглядываться в черты его лица. Молоденький совсем – показалось ей. Лицо у него худощавое, короткие темные волосы, глаза серые, а под глазами круги. Анна вздохнула. – Нет, не отпущу пешком, да и не простят мне. Нынче же спрошу у Степана Матвеевича, когда подвода в район пойдет…
- Да я хоть сегодня готов, - обрадовался комиссованный.
- Сегодня не получится, уже не успеем.
Анна вскоре ушла, оставив гостя одного. Дочку отвела к Макарихе, та обещала приглядеть. А офицера комиссованного можно и одного оставить, лучше ему.
Председатель Степан Матвеевич находился на овощном складе и распекал на чем свет стоит за нерадивость двух подростков – Витьку и Женьку. А все из-за того, что дверь забыли прикрыть, а ночами холодно, того и гляди приморозит. Мальчишки стояли, опустив головы. Еще вчера они мечтали убежать на фронт, а сегодня председатель чихвостит их по полной программе, аж стружка летит.
- Чего тебе, Анна? – спросил он Гурьянову, увидев её.
- Так поговорить надо…
- А чего говорить? Вон иди на второй склад, там бабы лук прибирают, сдавать готовят, помогай им.
- Так это… раненый-то у меня, обещали вы доставить его…
Степан Матвеевич дотронулся до бороды, и видно было, врасплох его застали этим вопросом. – Ах язви тебя, запамятовал, закрутился… Так он как там, уже легче?
- Встает, домой просится, пешком хотел пойти, да не пустила.
- Ну вот еще, пешком… фронтовика раненого пешком… нельзя так, отвезем… Скажи ему, завтра утром в девять заедет за ним Иван Андреич, захватит до райцентра, Орлик быстро домчит.
- Вот спасибо, вот уважили, обрадую вечерком.
- Да чего там, это же и мое дело… ну всё, иди, Нюра, помогай там, поторапливаться надо.
На складе была уже вся бригада Клавдии Кирилловны, Глаша Суржикова тоже там была.
- Прости, Кирилловна, с председателем нашим задержалась. – Сказала Анна.
Кирилловна кивнула, все понимая и не сказав ни слова упрека.
- Ну да, кому-то и попозже можно, видно особые почести для кого-то, - пробормотала себе под нос Глафира. Услышала ее лишь Тоня, ее соседка. Сдружились они, хотя Тоня моложе на пять лет и еще незамужнем. И когда она теперь выйдет замуж – неизвестно. Тоня понимающе улыбнулась подружке.
Работали полдня почти без остановки, потом достали съестное, взятое из дома, и тут же устроили обед. Анна села чуть поодаль Глафиры, но так получилось, что напротив ее. И нет-нет, да взглянет на Глашу, думая, о том, чего она так злится на нее, ведь из одного села обе. Ну чуть старше Глаша, так разве это причина злиться… Да, овдовела Глафира, так ведь не одна она такая, полно в селе вдов, но ведь не злятся они на Анну, не бьют по глазам за каждый промах.
Глафира тем временем шепталась с Антониной, иногда поправляя платок. И когда платок сполз с головы и упал на плечи, взялась его повязать вновь. Ее русые, чуть с рыжиной волосы, были убраны назад, темные глаза, как угольки, казалось, вспыхнут от негодования, когда платок не получилось повязать с первого раза. – Холера тебя унеси, не платок, а наказание какое-то, сползает всякий раз, - ворчала она.
Домой Анна вернулась уже по темному. Было слякотно после дождя, лужи и грязь попадались на пути. Она брела домой, но сначала зашла к Макарихе.
Пожилая соседка была совсем седой, чуть сгорбленной, но управлялась сама, да еще пряла шерсть, которую приносили ей женщины, а из той шерсти носки и варежки вязали для фронта.
- Кормила я ее, - сразу сказала Пелагея Макаровна, указав на Валечку. Девочка сразу к матери подошла, уткнулась носом ей в подол, вцепившись за юбку. – Ну куда ты, грязная юбка-то, измажешься.
- А мы с бабушкой Палашей дядю Федю кормили.
- Кормили, кормили, - соглашается Пелагея Макаровна, - а то ведь он, сердешный, сам так ни к чему и не притронулся.
- Вот спасибо, вот это правильно, - обрадовалась Анна. – Ну что, пойдем домой, скоро уже спать ложиться, - и она увела дочку.
Еще с вечера собрала узелок для своего постояльца. Положила туда кусок хлеба, луковицу, да три картошины. – Это вам, утречком возьмете.
Замахал руками, отказываясь: - Не надо, вам нужнее.
- Мы дома, а вам еще ехать, а в дороге и перекусить надобно.
- Спасибо, выручили вы меня. Стыдно, конечно, что сдулся раньше времени, прихватило меня невпопад. А ведь вам тоже тяжело… муж, видимо, на фронте?
Услышав про мужа, Анна обрадовалась: – На фронте. Николаем зовут, я вам карточку покажу, - и она достала единственную фотографию, где они вместе с ним. Это когда фотограф из города приезжал, по селам и деревням ездил, вот и получилась единственная фотокарточка. – Вот мы с ним, - с гордостью сказала она.
А потом вдруг посмотрела на гостя, и в глазах надежда мелькнула. – А вы посмотрите внимательно, может встречали моего Николая… а? вдруг пересеклись где-то… Гурьянов он, может знаете?
Федор виновато покачал головой. И хотелось бы обрадовать хозяйку, но не чем, не встречались они в одном окопе, да и вообще не встречались.
– Много там народу, не довелось встретиться… но вы не отчаивайтесь, ждите, письма пишите…
- Да уж пишу. Как только весточку получу, сразу пишу, все ему рассказываю, как тут у нас. – Она убрала фотографию. – Поздно уже, спать пора, а то вставать завтра рано. Мне хоть и разрешил председатель вас проводить, а все равно позже всех являться – перед другими стыдно.
Утром Анна снова встала затемно. Дочка еще спала и жалко было будить, решила оставить дома, завтрак прежде оставив на столе. А там уж Пелагея Макаровна заглянет, проверит, как тут ее Валечка.
Федор тем временем тоже зашевелился, чуть застонал, видно, раны покоя не дают. Но проснувшись окончательно, сжал губы, и больше ни единого стона Анна не услышала. Он был уже одет в свое военное, потом умылся, даже успел побриться, Анна дала ему мужнину посуду для бриться.
Когда вышел к ней, удивилась: пусть худой, бледный, но выправка у него отменная, хоть сейчас в строй.
- Давайте чайку, да вот хлебушек… надо поесть перед дорогой.
Мужчина стеснялся брать хлеб, понимая, что сами живут тяжко. Анна же продолжала настаивать. И тогда Федор поел совсем немного, поднялся, развязал свой рюкзак. – Анна Серафимовна, благодарен я вам, и матери своей про вас расскажу…
- Да что ты такое говоришь, - Анна вдруг перешла на "ты», - какие благодарности, ты же свой, да всякий рад был пустить тебя… это вам спасибо за то, что жизни не жалели…
- Анна Серафимовна, так это наша мужская обязанность – вас защищать. И всё-таки в знак благодарности примите от меня, - он достал небольшой цветной платок и накинул хозяйке на плечи. Анна отшатнулась, испугалась, сняла платок.
- Да что вы, не надо, это ведь платок для вашей матушки…
- Матушка моя только спасибо мне за это скажет, берите, от всего сердца дарю. К тому же есть у меня подарок для мамы. И вот еще, - он достал из рюкзака что-то завернутое в газету. Развернул, а там мыло, два куска Один кусок оставил, а другой вручил Анне. – Это тоже вам пригодится.
- Ой, ну к чему эти подарки, заберите, не возьму я, - Анна попыталась всунуть кусок снова в рюкзак, но офицер перехватил ее руку, и вновь оставил его на столе.
- Вы уж не отказывайтесь, помню ведь, в первую ночь возле моей постели просидели, не спали. А потом кормили, поили, подняли, одним словом, благодарен я вам безмерно… - и он вдруг совершенно неожиданно для Анны схватил ее руку и, наклонившись, прильнул к ней губами. Поцеловал он ей руку.
И вот в такую минуту вошла в избу Тоня, подружка Глафиры Суржиковой. А зашла она, потому что бригаду их переводят на дугой участок, а Анны снова нет на месте, вот и отправила ее Клавдия. Не знала Клавдия Кирилловна, что председатель поручил проводить комиссованного бойца.
Антонина зарделась вся, когда увидела, что молодой офицер к руке Анны прильнул, поцеловал значит. Стоит она и молчит, только ресницами хлопает. Потом опомнилась, назад попятилась. Анна руку отняла, сама в замешательстве, не было такого, чтобы руки ей целовали. Да и вообще у них в селе такого не было, не принято это. А Федор всё слова благодарности повторяет, даже Антонину не заметил.
- Тоня, ты чего тут? – спросила Анна, увидев гостью и опомнившись.
- Там Кирилловна спрашивала, - пробормотала Тоня.
- Ой, батюшки, не передал что ли Степан Матвеич… а ведь сам поручил… и где же там Иван Андреевич, - Анна отдёрнула занавеску и посмотрела в окно. – Неужто забыл?
Но как раз мимо окон протарахтела повозка, это дядька Иван подъехал, готов в райцентр отправиться.
- Ну вот и приехали за вами, - сказала она, опустив взгляд, все еще от поцелуя не могла опомниться.
Федор подхватил рюкзак, подошел к Валечке, девочка уже проснулась и села за стол. – Расти, малышка, здоровенькой… ах ты, чуть не забыл, - он снова развязал рюкзак и достал несколько кусочков сахара, явно берег для дома.
- Нет, не возьмем, - крикнула Анна.
- Так это же ей, - он погладил по голове девочку, – ну вот, теперь можно ехать.
Антонина так и стояла, как вкопанная, у двери.
- Тоня, Тонечка, передай там Кирилловне, скоро буду, видишь, гостя провожаю, уж сделаю дело, а потом вас догоню.
- Ага, передам, - кивнула растерянная Тоня и вышла из дома.
У ворот, и в самом деле, стояла подвода, Иван Андреевич, дядька лет семидесяти, еще довольно крепкий, заведовал тогда всей лошадиной силой. Молодежь называла его дедом, Анна звала за глаза дядькой, да и все так звали, а так-то по имени-отчеству.
- Здравствуйте! – Поприветствовал Федор возницу.
- И тебе не хворать! – Бодро ответил Иван Андреевич. – Я туточка прихватил тулуп, - он показал на теплую одежду, что лежала в телеге, - это чтобы не просквозило тебя.
- Да что вы, какой сквозняк, мы же на улице, - с улыбкой сказал Федор.
- Э-эээ, нет, мне Степан Матвеич сказывал, болезный ты, потому как прямо с фронта, а это получается, герой. А героям у нас почет… и не спорь.
Федор сел в телегу. – Да я не спорю, спасибо за заботу, но мне и шинели своей хватит.
- Ну гляди, если что, сам тебя укутаю, мне велено довезти в целости и сохранности.
- Ну вот и прощайте, - сказала Анна. – Вы там в райцентре сразу в райком, вам, как фронтовику, помогут до дома добраться.
- Это я знаю, не беспокойтесь. Будьте здоровы, Анна Серафимовна, и надейтесь, ждите… пусть муж ваш вернется… вот как победим, так и вернется.
- Н-нно, пошел, родимый! – Андреич понукнул коня, колеса чуть скрипнули, и повозка затарахтела, все больше отдаляясь от ворот.
Анна стояла еще с минуту. Жалко было военного, молодой ведь, а уже здоровья нет. Ему бы девушку добрую встретить, да жениться, а он весь хворый, ослабел… и сколь еще ему жить отпущено, неизвестно. И мужа своего тоже вспомнила, даже слезы хлынули. Ведь также бьется на фонте и каждый миг в опасности. Анна тяжело вздохнула, вспомнила, что письма почему-то нет, и это еще больше ее расстроило.
Вот ведь как получается, пока жили под одной крышей, считала, как будто так и должно быть. Даже не задумывалась, любит или нет. А как призвали Николая, как накатила на нее печаль, сразу поняла, люб ей муж ее.
Опомнившись, Анна торопливо пошла на работ, и когда настигла бригаду, заметила, что смотрят на нее как-то по другому. А если с кем встретится взглядом, так стараются не смотреть ей в глаза.
- Тоня, ты сказала Кирилловне, что я задержалась по распоряжению нашего председателя? – спросила Анна.
- Говорила я, - ответила Тоня и опустила голову, стараясь не смотреть в глаза Анне.
Конечно, Тоня говорила. А еще она рассказала, как застала Анну в тот момент, когда офицер ей руку целовал. И такой уж он благодарный был, уж так смотрел на Анну, ну будто влюбленный.
Тоня, в силу своей молодости, еще до конца не осознавала последствий этой истории. Просто рассказала так, как будто это диво дивное – руку женщине поцеловать. Конечно, ее впечатлило, что солдатик в офицерской форме был. И пусть еще болезненный у него вид, зато выправка настоящая, офицер все-таки.
Клавдия Кирилловна сначала не хотела ничего лишнего думать, но Тоня так красочно рассказала, к тому же до этого разговоры ходили, что привечает солдатка Анна гостя, ухаживает за ним… Но это ладно. А вот то, что руку целовал… с чего бы это?
Вот с того дня и поползли разговоры про Анну, и к этим разговорам вспомнилось еще и то, что Анна, вроде как мужа своего и не любила, - об этом как раз Глафира рассказала.