Анну Гурьянову оболгали. Жестоко и бессовестно пустили разговоры о ее неверности. И казалось бы, беда на пороге, в такой момент сплотиться надо, работать, мужиков своих ждать, а нет ведь, нашлось кому-то времечко для сплетен. И эти сплетни, будто коршуны, клюют израненную душу Анны.
Не думала солдатка, от роду двадцати пяти годочков, что столь тяжелое недоверие у односельчан вызовет. И ладно бы чужие, так ведь и те, кто давно ее знал, кто в глаза смотрел, даже те отвернулись. Нет, они здоровались сквозь зубы, даже улыбались, но Анна-то знала – камень за пазухой держат.
А началось всё с того, что приняла Анна раненого солдатика, которого комиссовали. Долгий путь проделал, и вот дорога его пролегла через их село сибирское, примыкавшее почти к самой тайге. Но беда и сюда, понятное дело, докатилась, мужиков забрали на фронт. У Анны Николай тоже ушел в первые же месяцы. И осталось хозяйство на женщин, да на однорукого Степана Матвеевича – председателя их. Прежний то председатель на фронте, а Степана комиссовали навсегда. Ладно, руки нет, но голова то есть, руководить может… вот и поручили, потому как некому.
Так вот солдатик тот в 1943 году с поезда, да на подводу сел, долгий путь проделал, редкий случай, если полуторка подхватит, а то все на лошадях добрые люди подвозили, домой он торопился. Молодой еще, неженатый, мать хотел увидеть. А в Зареченском занемог, худо ему стало в один миг. Ну а дед Кузьма испугался, фельдшера поблизости нет, куда деваться... А тут как раз домик Анны Гурьяновой, ворота открыты были по осени, как раз дровишек ей привезли, она их убирала. Кузьма к ней за помощью кинулся, сам он не из их села, проезжал мимо, попросил помочь.
Они солдатика к ней в избу и занесли, Анна воды ему, давай обихаживать, а дед Кузьма шапку мнёт (он со своей шапкой никогда не расстаётся), ехать ему надо. – Как тебя кличут, добрая душа? – спросил хозяйку.
- Анна… Анна Серафимовна.
- Ну так это… Анна Серафимовна, поеду я, ты уж пригляди за болезным…
- А как помрет? Помощь нужна.
- Так нет у меня фельдшера… один он ехал, веселым был, шутил, про свое село рассказывал, а тут вдруг занемог… Ты уж прости, ехать мне надо, ну никак не могу остаться… может потом найдешь кого, кто возьмется довезти касатика…
- Ладно, и на том спасибо, я за помощью к председателю схожу, а пока снадобье приготовлю, как бабушка меня учила, а то, смотрю, морозит его, никак простуду подхватил в дороге.
Дед Кузьма перекрестился, что в добрые руки человека отдал, а сам поехал.
Анна свои дела бросила, шестилетнюю дочку Валечку на печку посадила, а сама у приезжего суетится. Видимых повреждений нет, только раны зажившие ноют, да морозит его.
Весь остаток дня с ним провозилась, а ночью в жар его бросило, тут уж Анне не до сна. И только утром узнала, что зовут его Федор, а фамилия Старковский, что сам он старший лейтенант по званию, но весь изранен, хоть руки и ноги целы, вот и комиссовали. А он, сердешный, всё в бой рвется, бредит видимо. А когда в себя снова пришел, Анна глянула и сердце ее зашлось от боли – жалко его. Ну куда его из дома спровадишь, пусть уж отлёживается. Эх, кабы из района фельдшера, да далековато будет. Был у них фельдшер, да на фронт ушел. Вот так и обходятся, на райцентр надеются.
Федор понял, что приняли его, спасибо часто говорил, всё питье, что давала Анна, с благодарностью принимал. Послушный он. Видимо, знает, что такое порядок, вот и принял Анну за старшую, несмотря на свое офицерское звание.
- Гурьянова! Ты какого лешего опаздываешь? Санаторий тебе что ли туточки? Марш картошку убирать, а то неровен час снег выпадет. Мы для чего ее сажали? Для фронтовых нужд, мы стране сколь картохи должны отправить… забыли?
- Степан Матвеич, родненький, да у меня оказия такая случилась… ой, счас расскажу, - ответила Анна. А сама платок потуже завязала, чтобы волосы не выскочили, в работе чтобы не мешали, телогрейку застегнула на все пуговицы, юбка ее коричневая, что на работу в ней ходит, бьется на ветру, словно слететь хочет, да Анна внимания не обращает. – У меня же дома раненый… с дочкой оставила, а у самой душа рвется. Дочка мала совсем, а он еще лежит… да вот бабке Макарихе наказала приглядеть, это которая соседка моя. А она ведь глухая, сколь лет ей, не знаю… а больше некому.
- Раненый… откуда у тебя раненый? Кто таков?
- По документам - комиссованный, домой отправили, может выздоравливать, а может помирать, видно прихватило его в дороге. Чего с ним делать-то? В Район надо везти… может дашь лошадку…
Степан почесал затылок, потом коснулся подбородка, на котором небольшая борода выросла, задумался. – Лошадку… да где же ее взять, всё у меня занято. Три подводы с утра в район ушли, не догонишь, да и нагружены они, сама знаешь, всё для страны, все для фронта.
- Ну а вот же Орлик стоит, может возьму его…
- А мы как? Не могу я Орлика отдать… ты вот что, расскажи, как он там…
- Жар ночью был, питье ему наладила, так под утро вроде легче стало…
- Ну вот, значит на поправку пошел, уж два-три дня пусть потерпит, не помирает же, а потом мы его в район переправим.
- Дня два? – переспросила Анна. – Не знаю, как он там… только на дочку надёжа… воды-то она подаст, да и покормить сможет…
- Ну вот и добре! Молодец, что приютила человека, прощаю тебе твое опоздание, иди работай… иди, иди, рук у нас не хватает. – И он с досады хлопнул себя в грудь единственной рукой.
Неподалеку стояла Глафира Суржикова, ровесница Анны, и весь разговор слышала. Но виду не подала, будто это ее не касается. А история Глафиры пересекается, отчасти, с историей Анны Гурьяновой.
Это по мужу она Гурьянова, а раньше фамилия у нее была Коростылёва. И жила Анна в другом селе, подальше от тайги. Расцвела к восемнадцати годам, стала хороводы водить, это они с девчатами так игры свои называли. По весне особенно, возьмутся за руки вокруг березки и хороводом идут, да еще напевают. Не было у нее в сердце никого, не успела приметить сокола ясного, а только игры на уме, молоденькая еще была.
И вот случился праздник по весне, всё село вышло на улицу, в самом центре сначала митинг был, потом веселье настало. Зелень молодая трепыхается от малейшего ветерка, солнце светит ярко, народ радуется: посевная закончилась. Молодежь под гармошку пляшет. А потом мелодия полилась, легкая такая, плавная мелодия… и Анна запела. Голос у нее молодой, звонкий, как будто колокольчик в поле – такая благодать от ее голоса.
Не знала она, что следит за ней строгая Наталья Никитична Гурьянова. Уже тогда она была в возрасте, пятерых на ноги поставила, они уже семьями живут. Остался младший Николаша, нынешней весной со службы домой воротился. Паренек хоть и приземистый, но крепкий. Взгляд серьезный, из-под бровей, губы сжаты, оглядывает девчат, пора бы ему и парой обзавестись.
Наталья Никитична, в праздничном платье, в цветастом платке, но строго повязанном до самых бровей, цепким взглядом разглядывала девчат. Про ее взгляд так и говорили: "Посмотрит – рублем не одарит". Побаивались ее в селе. Сначала с мужем троих сыновей женили, потом двух младших дочек выдали замуж, а потом муж ее помер. И остался младшенький, которого пристроить надо.
- Ты, Николай, куда глядишь? – спросила она сына.
- Туда. – Он кивнул в сторону машины-полуторки, на которой районная агитбригада выступала. Это они только что подъехали, а до этого местные девчата пели и плясали. И Анна Коростылёва тоже пела.
- Не туда смотришь, - строго сказала Наталья Никитична, - обернись, да на дочку Коростылевых глянь, - и она толкнула сына локтем в бок. – Чем не невеста? Приглядись, сынок.
Николай послушно обернулся, сразу понял, она это пела недавно, даже ему ее песня зашла, хоть и не дружит он с музыкой, про таких говорят: медведь на ухо наступил.
Ну вот так и получилось, по наказу маменьки загляделся на девчонку, а потом и прилип к ней.
А Анна что? Не поняла она сразу, надо ли ей, нужен ли ей Николай, которого толком и не знала. А он провожать берется, идет молча, пыхтит, сказать чего-то хочет, а слов не находит. Тут мать Анны сразу сообразила, что к чему – жених значит появился. И у самой тоже две старших девки замужем, а еще два сына, младше Анны, пацанами бегают. А тятька их сгинул давно, уж лет пять как нет. Говорят, на заработки пошел, да нарвался на лихих людей, деньги отобрали, а самого в яму… пережила это горе Ефросинья, это значит мать Анны. Детей до ума довела, теперь как бы пристроить всех.
А тут Николай Гурьянов, как тень за Анной стал ходить – чем не жених. Переговорили они с Натальей Никитичной, поняли, что обе согласны, и давай детей настраивать на семейную жизнь. Николай вроде сначала равнодушно отнесся к подсказке матери, а потом вдруг вцепился в Анну, стал поджидать ее, встречать и провожать.
И всё бы ничего, но еще одна девичья душа следила за Николаем. Это Глафира, ровесница Николая. Может она его еще до службы приметила, но встречаться им не довелось. А тут только вернулся, Глафира опомниться не успела, как Николай уже возле Аньки копытом бьёт. Глафира было к нему кинулась, показать себя, да на свою сторону перетянуть, а он не принял ее в свое сердце, Анной был увлечен.
Глафира локти кусала, когда осенью свадебку сыграли, вышла Анна за Николая Гурьянова. Зиму перезимовали, а по весне перебрались в соседнее село, в леспромхоз Николай устроился. Ну и жена с ним. Так Гурьяновы обосновались в Заречном. И надо же было такому случиться: Глаша замуж вышла за Михаила Суржикова и тоже вместе с ним в леспромхоз переехала. Ей этот леспромхоз, может, и не нужен вовсе, да Михаил потянулся на заработки, и она, как мужняя жена, тоже за ним. Вот так и оказались две семьи на новом месте.
Анна вскоре дочку родила. А Глафира за это время двух сыновей подарила мужу. Но надо сказать, вроде хорошо с Михаилом жила, но нет-нет, да и вспомнит Николая. А как встретит его случайно, то сразу в глазах такая радость нечаянная, будто дорогой гость на пороге.
- Здравствуй. Коля, как живешь?
- Да живем, хлеб жуем, - ответит он ей вроде как в шутку. На том и всё.
Глаша с ним поговорить желает, а он торопится, бежит к своей Анне, любит он ее. Вот ведь интересное дело, женился, вроде, по указке маменьки, а души теперь не чает в свой Аннушке.
А сама Анна что? Как жена – добросовестная. И в доме порядок, и ребенок ухожен, и в работе поспешает… но лишнего слова не вытянешь. Вышла она замуж и не поняла: а надо ли было выходить. Но теперь эти думки отогнала, семья ведь у нее. Но вот непонятно, любит ли она мужа, или вид делает, что любит. Да в общем-то о любви раньше разговор не вели, она ведь, любовь эта, в поступках, во взглядах проявлялась. Вот Николай и проявлял.
- Ишь, одну родила и ходит как царица… неужто на этом всё? – посмеивалась Глафира, жалуясь подружкам на Анну. – У нас с Мишей двое, а будет третий – так и пусть. А тут сколь живут, а одна дочка и всё…. Неужто оставит Анька Николая без сына?
- А тебе какое до них дело? – спросила бригадир Клавдия Кирилловна.
- Да никакого дела нет, мне за Николая обидно, мы же с ним из одного села, вот как счас помню, в школу вместе бегали… а какой парень вырос… и кому достался…
- Вот чья бы корова мычала, а твоя молчала, - одернула Клавдия, - нечего рот разевать на чужой огород.
- Это кто разевает? – громкоголосо возмущалась Глаша. – Я тут за мужика радею, правду сказала, а вы мне воздуха не даете.
- Да тьфу на тебя, дыши сколь хочешь! – Не выдерживала Клавдия острого языка Глафиры.
В сорок первом обе землячки, и Анна, и Глафира, проводили мужей на фронт. Обе они теперь солдатки. Казалось бы, общее горе объединило всех. Глафира, и вправду, притихла, к тому же не до острословия ей, третьего ждет. В декабре сорок первого родила дочку. Получается, два сына и дочка третья - все мал мала меньше.
А Анна так и жила с дочкой Валей, больше у них никто не родился. Почему так – она не знала. Не то, чтобы стремилась, но и не против, если еще дети будут, дело-то обычное.
Пока Глафира третье дитё из пеленок поднимала, муж ее Михаил геройски пал на поле брани. Подкосило ее это горе, осталась одна с тремя. Родня и люди ей помогали, чем могли. Оклемалась маленько, на работу стала выходить, да и кто же позволит отдыхать, время не то для отдыха. И вот осенью сорок третьего вроде уже смирилась она с потерей, да и дочка чуток подросла, она ее с племянницей оставляла, специально племянница приехала на помощь.
И вроде жизнь идет своим чередом, все трудятся, победу приближают, но тяжко на душе у Глафиры. Как увидит Анну, так внутри все переворачивается: Николай- то жив, даже ранен не был, письма регулярно шлет. Говорят, в этих письмах ласковыми словами свою жену называет.
Так молча может и переносила бы Глаша, свою обиду, никому непонятную, но случилось заехать в их село той самой подводе, на которой солдатика комиссованного привезли, да оставили у Анны, потому как заболел он в дороге.
Вторая глава здесь:
Искренняя благодарность моим дорогим читателям за донаты! Спасибо от всего сердца! К сожалению, не знаю, кто именно прислал, жаль что даже имя нет возможности узнать. Но я догадываюсь, видимо, чувствую то тепло, которое идет от вас через комментарии. Спасибо, что цените мой труд! Здоровья вам крепкого и всех благ!