«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 28
Управляющий Терентий Степаныч обходил барские владения, как делал в начале каждой ночи, – неспешно, обстоятельно, с въевшейся за долгие годы привычкой к порядку: пока сам не проверишь, не успокоишься. Морозный воздух перехватывал дыхание, снег поскрипывал под валенками мерно и громко – в ночной тишине каждый шаг отдавался отчётливо, и даже треск древесины, скованной холодом, казалось громким, почти оглушительным. Фонарь в руке тускло освещал пространство вокруг, выхватывая из темноты сугробы, заборы, чёрные силуэты построек. Он уже прошёл конюшню – там всё было спокойно, лошади спали, изредка всхрапывая и переступая в темноте беспокойными ногами, тепло и запах навоза висели в воздухе плотной пеленой. Заглянул на скотный двор – коровы жевали жвачку, равнодушно поводя боками, не обращая на ночного обходчика никакого внимания. После направился к амбару, прошёл его весь и хотел вернуться домой, когда услышал наверху подозрительный шорох.
Звук был негромкий, но отчётливый, – словно кто-то осторожно переступил с ноги на ногу, стараясь не производить лишнего звука, но не рассчитал своих сил, и старая, рассохшаяся доска жалобно скрипнула под тяжестью тела. Управляющий замер. Не то чтобы испугался, – за поясом у него торчал кистень, который брал с собой на ночь глядя, – но как-то стало тревожно.
– Кто там? – крикнул он, поднимая фонарь высоко над головой, так что свет разлился широким жёлтым пятном по стене амбара и побежал вверх по тёмным брёвнам.
С чердака, проём в который густо чернел наверху, никто не ответил. Только тихо поскрипывало что-то под стрехой, да где-то неподалёку провыла собака – жалобно и протяжно, будто чуяла недоброе, знала то, чего люди ещё не ведали. Терентий Степаныч подошёл ближе к амбару, задрал голову, пытаясь разглядеть в темноте хоть какое-то движение, хоть какую-то тень среди чёрных стропил. Но темнота была плотной, непроглядной – фонарь еле справлялся с ней даже внизу, а уж там, наверху, и вовсе царила кромешная тьма, в которой угадывались лишь тяжёлые бревенчатые перекрытия и длинные тени, нависавшие откуда-то сверху.
– Выходи, коли есть кто! – крикнул он ещё раз, одной рукой пытаясь вытащить из-за пояса кистень. – Ежели сам не выберешься, дворовых позову!
В этот момент из темноты чердачного окна что-то вылетело внезапно и рухнуло прямо на голову Терентия Степаныча. Всё случилось так быстро, что у него искры из глаз посыпались и земля качнулась под ногами, уходя куда-то в сторону. Управляющий охнул, пошатнулся, выронил фонарь – тот зашипел, упав в снег, свет его дёрнулся жёлтым пламенем, заметался из стороны в сторону, отражаясь в сугробах, и медленно погас, оставив в темноте лишь слабую, умирающую искру, – и осел на снег всем телом, сразу ставшим непослушным, будто налитым свинцом.
В глазах потемнело, в ушах зашумело, и весь белый морозный мир вокруг разом сделался далёким и ненастоящим, как будто задёрнутым серой ватой, и его накрыло чем-то тяжёлым и душным. Снег под щекой был холодным, мокрым, тающим от тепла его тела, но подняться не было никакой мочи – ноги не слушались, руки скользили по насту, а голова гудела так, будто сначала накрыли её колоколом, а потом натянули верёвку и вдарили языком по металлу. Звон стоял страшный, всепоглощающий.
Сверху послышался приглушённый, виноватый голос, который управляющий при всём желании узнать бы не смог:
– Ой, батюшки-светы! Только б не убил!
Терентий Степаныч лежал на снегу, морщась от боли и пытаясь прийти в себя. Голова гудела, в глазах ещё двоилось, перед глазами плыли красные круги, никак не желавшие рассеиваться и успокаиваться. Сквозь этот гул и звон, сквозь пульсирующую боль он слышал, как кто-то возится на чердаке, как торопливо спускается вниз, шаря ногами по скользким перекладинам лестницы. Тёмная фигура слезла на землю и метнулась прочь.
Управляющий остался лежать. Сколько времени прошло, он не ведал. Очнулся лишь, когда почувствовал, что коченеет. Попробовал подняться, – всё закружилось, только и смог, что сесть, опершись обеими руками в землю. Вдруг кто-то подбежал, суетливо схватил под мышки, помог кое-как встать на ноги, придерживая за плечи и бормоча что-то испуганное, невнятное – то ли молитву, то ли просто слова, которые лезли в голову от страха.
– Живы? Живы, Терентий Степаныч?! Слава тебе, Господи! А я-то испугался, дядя Терентий! Думал, всё, убили!..
– Чего… случилось? – прохрипел Терентий, прижимая руку к голове, нащупывая под шапкой мокрое, липкое, горячее.
– Не знаю. Иду мимо, домой из конюшни, гляжу, вы тут лежите, – это оказался Гришка-конюх. – Кинулся к вам. Что приключилось?
Терентий осторожно пощупал голову под шапкой. Рука оказалась в красном. Кровь была тёплой и липкой, протекла по лицу, залила глаз, забралась в рот солёным вкусом, он вытер её, сколько смог, сплюнул розовым на снег. Ощутил, что валенки промокли – пока лежал, набившийся в голенища снег растаял, но холода он не чувствовал, всё заглушала головная боль.
– Бабку Андрониху зови, – сказал управляющий, чувствуя, как слабеют ноги, и снова повалился на снег, теряя сознание.
Гришка на секунду замер, глядя на него, потом опомнился и побежал к избе старухи, которая уже много лет лечила всех крепостных в Покровском травами, которые собирала в окрестных лесах, и секрет их приготовления никому не передавала.
***
Лев Константинович, когда далеко за окнами дома поднялась суматоха, – топот, приглушённые голоса, мельканье огней, – сначала не придал этому значения. Он сидел в кресле у камина, курил трубку и пытался читать «Мёртвые души» писателя Гоголя. Про книгу эту много говорили в Санкт-Петербурге. Но произведение не находило отклика в душе князя. Оно откровенно казалось ему скучным, а более того – лживым.
«Экий гнусный пасквиль на русское дворянство, и как только цензура такое до печати допустила», – думал он, продираясь сквозь буквы. Давно бы швырнул глупую книжку в камин, но не хотелось казаться слишком уж оторванным от современной литературы, чтобы, коли будет возможность снова оказаться в свете, не показаться глубоким провинциалом, не знакомым с произведениями отечественных авторов.
Огонь в камине догорал, красные угли ещё тлели, но в комнате уже становилось прохладно. Молодой князь собрался было пойти спать, но в кабинет, кратко постучавшись, вошла Варвара Алексеевна и завела беседу о хозяйственных делах. Она говорила о том, что пора пересмотреть запасы зерна в амбарах – зима долгая, до нового урожая ещё далеко; что старую конюшню надо чинить, пока она совсем не завалилась; что крыша на людской течёт и дрова в сарае отсырели. Говорила она медленно, неторопливо, с той утомительной обстоятельностью, которая может вывести из себя кого угодно.
– С каких это пор тебя стали так интересовать дела имения? – наконец не выдержал Барятинский.
– Ну ты же ими сам не занимаешься. Совершенно отстранился от управления имением. Неужели ты думаешь, что Терентий Степаныч с этим хорошо справляется? Ведь сколько было примеров, когда такие люди оставляли своих господ ни с чем! Я, между прочим, – сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя сердце её колотилось, – решила, что пора привести дела в порядок. Отец твой, Царствие ему небесное, любил порядок. Я хочу, чтобы в имении всё было, как при нём. Разве это плохо?
– Утром, – отмахнулся Лев Константинович, возвращаясь к книге и делая вид, что его оторвали от нее на самом интересном месте.
Но Варвара Алексеевна не уходила. Она вдруг сообщила, что Терентия Степаныча кто-то ранил – уронил нечто тяжелое на голову. От такого известия князь Барятинский захлопнул книгу и хмуро посмотрел на жену.
– Что с ним случилось? – спросил строго.
– Не знаю, – сказала Варвара Алексеевна, пожимая плечами, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжала: – Говорят, когда шёл мимо амбара, на него что-то сверху упало. Или кинули. Но это неважно. Он жив, им уже занимаются. Я хочу поговорить с тобой о другом...
Лев Константинович слушал, злился, но ничего не мог поделать – жена была настойчива, а выгнать её он не решался, потому что говорила о деле, о порядке, о том, что пора наконец заняться хозяйством, и это было то немногое, за что он ещё мог её уважать, не желая окончательно разрушать остатки приличий. Прошло минут сорок, прежде чем, заручившись его согласием по ряду вопросов, Варвара Алексеевна удалилась.
Лишь после этого молодой князь наконец позвал к себе слугу и потребовал выяснить, что там стряслось с управляющим. К этому времени Михайло Львов с дочерью Анной, которая сидела позади, крепко обняв отца и жмурясь от ледяного ветра, были далеко от Покровского. Они скрылись в ночной темноте, и даже следы на снегу успели наполовину замести позёмкой, белой и злой, будто сама природа помогала беглецам уйти от погони.
***
Гришка не только оповестил бабку Андрониху, что с управляющим случилось неладное, но и успел сбегать за слугами, чтобы помогли отвести Терентия Степаныча к знахарке. Прибежали с факелами, взяли под руки, помогли дойти. Там сняли тулуп, пропитавшуюся кровью шапку и промокшие от снега валенки, уложили на лавку.
Старуха натыкала лучин между брёвнами, подбросила дров в печь, а потом велела всем покинуть её избу. Гришка пытался было остаться, мол, помочь чем потребуется, но и его Андрониха выгнала прочь. Лишь после того, как осталась вдвоём с управляющим, осторожно намочила тряпицу в горшке, стала прикладывать к ране на голове, смывая засохшую кровь. Вскоре стало понятно: ничего для жизни опасного нет. Удар был сильный, кожу пробило, шишка получилась крупная, как половинка спелого яблока. Но кость цела, иначе бы лежал теперь Терентий Степаныч мёртвый, али бы слюни пускал, едва дыша, – однажды Андрониха видела такое в молодости, не приведи, Господь!
Она взяла нож, накалила на огне лучины, затем поднесла к шишке и резко провела по ней горячим металлом. Управляющий застонал, старуха же наклонила его голову, подставив глиняную миску, чтобы выпустить скопившуюся руду. Шишка тут же стала уменьшаться, пока почти совсем не прошла. После этого Андрониха достала несколько трав, принялась их толочь в маленькой ступке. Попутно что-то приговаривала: то ли заклинания, то ли молитвы.
***
Дом Захаровых стоял в тихом переулке, недалеко от церкви. Небольшой, деревянный, с зелёными ставнями и палисадником, где летом, должно быть, цвели георгины и ноготки – пышно, ярко, на зависть соседям. Иван Захаров, молодой мужчина лет двадцати пяти, с русыми усами и добрыми глазами, встретил их на крыльце. Был он в чистой рубахе, сапоги начищены, волосы приглажены. Приветствовал гостей полупоклоном.
– Здравствуйте, проходите в дом, – сказал он. – Мы вас ждали.
Аксинья, его жена, худая, большеглазая, с длинной косой, чуть посторонилась, пропуская гостей. На ней было тёмное платье, передник, на ногах – домашние туфли. Михайло и Анна вошли в дом, сняли верхнюю одежду в сенях, двинулись дальше. В большой комнате было светло, чисто и тепло. Пахло хлебом из печи и мёдом. Гости перекрестились на иконостас в красном углу, приветствовали хозяев.
– Здравствовать желаю, – сказал Михайло. – Меня вы знаете, а вот это – дочка моя Аннушка.
Анна поклонилась Захаровым в пояс.
– Иван Кузьмич, – представился хозяин дом.
– Аксинья Никитична, – вторила ему хозяйка. – Добро пожаловать. Мы вас ждали. Проходите, вечерять будем. Тогда и поговорим.