Начало второй части👇
Начало исторического романа очерка👇
Глава 2. Каффа.
Бриг вошёл в Каффскую бухту на рассвете.
Город просыпался медленно — как старый, больной зверь. Сперва поползли над минаретами голоса муэдзинов, затем хлопнули первые ставни в генуэзском квартале, затем заскрипели телеги на базарной площади. Мошкин смотрел на берег и не верил, что это — конец моря.
— Каффа, — сказал капитан Дориа без всякого торжества. — Когда-то наша, теперь турецкая. Но генуэзцев ещё много. Латинский квартал, греческая церковь, армянский переулок. Татарский базар. И русские рабы на каждом углу.
Последнюю фразу он добавил с какой-то странной усмешкой — то ли предупреждал, то ли проверял.
Иван Мошкин не дрогнул. Он смотрел на причалы, где уже суетились грузчики, менялы, торговцы — все заняты своей вечной гонкой за медяк. Он искал глазами турок, но те спали — или делали вид. Пока на берегу была только мирная, сонная жизнь.
— Сколько у нас времени? — спросил он у капитана.
— Пока я гружусь — дня два, три. Потом ухожу в Геную. А вы — как хотите. Хотите — оставайтесь здесь, хотите — идите на север.
— Здесь оставаться нельзя, — тихо сказала Мария, подошедшая сзади. — В Каффе турки. А турки ищут нас. Мы угнали султанскую галеру. За это — смерть.
Мошкин кивнул. Он знал. Знал с той секунды, как поджёг фитиль в трюме «Султанийе».
— Логин, — позвал он. — Бери троих, иди в город. Узнай, есть ли русское подворье. Или кто из купцов идёт на север. Нам нужны проводники, лошади, еда и карта.
— Денег нет, — напомнил Макаров.
— Договорись. — Мошкин глянул на него с полуулыбкой. — Ты умеешь.
Макаров кивнул, свистнул своим — Ивана Климова и молодого стрельца Федьку Уварова, самого младшего в отряде, которому едва минуло двадцать — и лодка отчалила.
В городе их встретил привычный восточный гам.
Макаров шёл впереди, цепким взглядом сканируя вывески. Он не был купцом — он был стрельцом, который в плену научился всё превращать в товар: цепи — в отмычки, сухари — в валюту, молчание — в золото.
— Вон, — сказал Климов, кивнув в сторону двухэтажного дома с красным флагом. — Генуэзцы. С них и начнём.
У входа сидел толстый привратник с ключами на поясе. Увидел оборванцев — нахмурился, потянулся за дубинкой. Макаров остановился в трёх шагах, развёл пустые руки и заговорил на том странном языке, который родился на галере из смеси русского, турецкого, итальянского и жестов: он сказал, что они — не рабы, они — воины, которые ищут работу и путь на север, и что у них есть кое-что на продажу из турецких трофеев. Он не врал — у них действительно были медные подсвечники и один хороший кинжал, последнее, что не стащили.
Привратник хмыкнул, позвал хозяина. Вышел генуэзец в зелёном камзоле — лицо узкое, нос с горбинкой, глаза быстрые.
— Кто такие? — спросил он по-итальянски.
— Русские, — сказал Макаров на том же языке. — Из плена. Идём домой. Нужно три телеги, лошади и проводник до русских застав.
Генуэзец усмехнулся:
— Денег нет, я вижу. Что предлагаете?
— Информацию, — ответил Макаров. — О турецких патрулях в степи. Мы семь лет в плену, мы знаем, где они ставят караулы, где меняют лошадей, где можно пройти незамеченными. Это стоит дороже золота.
— Допустим, — генуэзец прищурился. — Я Филиппо Ломеллини, торгую всем, даже секретами. Что именно вам нужно?
— Три телеги, десять лошадей, продовольствие на сорок человек на две недели и проводник, который доведёт до Дона.
Ломеллини присвистнул:
— Сорок человек? У вас армия?
— Сорок два, — поправил Макаров. — Но двое пока на корабле.
Хозяин долго молчал. Потом кивнул в сторону дома:
— Заходите. Торговаться будем.
А на бриге тем временем Мошкин в последний раз обходил «Санта-Марию».
Он прощался с ней, как с живой. Этот корабль не был его — он даже не помнил, как назывался бывший турецкий бриг до того, как генуэзцы переименовали его. Но он вывез их из Мессины. Он нёс их к свободе. И теперь Мошкин должен был оставить его, ступить на твёрдую землю и не оглядываться.
— Готов, — сказал он Марии, стоявшей у трапа. — Ещё пару дней — и в степь.
— Ты боишься степи? — спросила она.
— Боюсь, — честно сказал он. — В море ты знаешь врага — ветер, волны, турецкий флаг. В степи враг везде: татарин, зверь, жажда, собственная тень. И там не спрячешься. Не за что зацепиться.
Мария взяла его за руку. Впервые при всех. Несколько стрельцов на палубе сделали вид, что смотрят в другую сторону.
— Тогда я пойду рядом, — сказала она. — Чтобы ты знал: за тобой есть живая душа. Не только сорок две.
Мошкин сжал её пальцы. Ничего не сказал. Не умел он говорить красиво — только по делу или в бою. Но сказал этим пожатием то, что она и так знала.
К вечеру вернулся Макаров.
— Есть проводник, — сообщил он, усаживаясь на палубе и вытирая пот со лба. — Татарин. Говорит, что знает дорогу до русских застав через Дикое поле. Просит пять серебряных монет — у нас их нет, так что Ломеллини даёт в долг под расписку.
— Какую расписку? — нахмурился Мошкин.
— Обычную. Что заплатим, когда доберёмся до Москвы. Он, говорит, доверяет русскому царю.
Мошкин усмехнулся:
— А царь знает, что на него вексель выписали?
— Царь узнает, когда мы до него дойдём, — спокойно сказал Макаров. — А мы дойдём. Потому что другой дороги нет.
Ночью на бриге не спали.
Стрельцы перебирали оружие, делили сухари, зашивали дыры в одежде. Мартын Сенцов, потерявший три пальца, учился стрелять левой рукой. Стрелял плохо, но упрямо.
— До России дойду, — бормотал он, перезаряжая пищаль. — Дойду и научусь. А не дойду — так хоть помру с оружием, а не на цепи.
Иван Лукьянов сидел у мачты и что-то царапал на дощечке. Его спросили — что? Ответил: «Письмо жене. Вдруг по дороге умру, хоть слово после меня останется». Никто не смеялся.
А Мария сидела в каюте, которую уступил ей капитан, и смотрела на икону. Греческую, маленькую, с выцветшими красками. И молилась о том, чтобы Бог дал сил идти до конца. И чтобы Мошкин не погиб. И чтобы Россия оказалась не страшнее плена.
На рассвете третьего дня «Санта-Мария» ошвартовалась у пустого причала.
Грузить было нечего — генуэзец Ломеллини предоставил телеги, лошадей, мешки с крупой и вяленым мясом. Проводник — сухой старик-татарин с лицом, похожим на печёное яблоко, — сидел на первой телеге и жевал травинку.
— Звать меня Карагул, — сказал он на ломаном русском. — Довести — доведу. Но идти быстро. В степи сейчас тихо, но через неделю может быть шумно. Татары любят осенью набеги.
— На кого? — спросил Мошкин.
— На всех, кто идёт без охраны. — Карагул сплюнул. — А вы идёте без охраны.
— У нас сорок два ствола, — сказал Мошкин. — Это охрана.
Татарин глянул на него, усмехнулся в бороду и ничего не ответил.
Погрузились за час. Люди шли рядом с телегами, оружие держали наготове. Мария сидела на второй телеге, закутавшись в турецкий платок — он спасал от ветра и чужих глаз.
Мошкин шёл впереди, рядом с проводником. Первый шаг по степи оказался твёрже, чем он думал. Земля пружинила под ногами, пахло полынью и далёкой водой. Где-то там, за горизонтом, лежала Россия. Четыреста вёрст степи. Две недели пути. Или вечность.
— Ну, с Богом, — сказал Мошкин.
И отряд двинулся на север — туда, где кончалось рабство и начиналась жизнь.
Конец второй главы
Глава 3. Первый дым над степью
Степь встретила их тишиной.
Не той тишиной, что бывает в городе перед бунтом, и не той, что в море перед штормом. Это была древняя, тяжелая тишина земли, которая помнит скифов, хазар, печенегов — и никого не боится. Иван Мошкин шел рядом с телегой проводника Карагула и чувствовал себя песчинкой. Сорок два человека растянулись цепочкой на полверсты.
— Хорошая погода, — сказал татарин, не оборачиваясь. — Три дня будет хорошая. Потом, может, дождь.
— А потом? — спросил Мошкин.
— Потом посмотрим. Степь не любит, когда ее спрашивают «потом».
Мошкин замолчал. Он понял: этот старик не просто проводник. Он — говорящий компас. И учить его жизни бесполезно.
К вечеру сделали привал у сухого русла реки. Назар Жилин обошел лагерь по дуге — привычка, выработанная на галере, когда каждый скрип мог означать удар плетью. Вернулся, кивнул:
— Чисто. Только волки где-то есть. Далеко.
— Волки не тронут, — сказал Карагул, разводя костер. — Волки умные. Они знают, что сорок мужиков с ружьями — это не добыча. А вот татары...
— Татары умные? — спросил Логин Макаров, доставая котелок.
— Татары голодные. Это хуже ума.
Костер развели небольшой — чтоб свет далеко не уходил. Старик-татарин бросил в огонь щепотку сухой травы, что-то прошептал по-своему.
— Это от злых духов, — пояснил он, поймав взгляд Мошкина. — Вы не веруете, я верую. Моя вера в степи старше вашей на тысячу лет.
— Мы веруем, — тихо сказал Мошкин. — Просто по-другому.
— Один Бог, — Карагул пожал плечами. — Разные имена. Не важно.
Мария сидела у второго костра — маленького, почти тлеющего, который развели для нее одной. Стрельцы не лезли к женщине — не от жестокости, а от какой-то трогательной неловкости. Семь лет они видели женщин только издалека, на турецких базарах или в каютах капитанов. Теперь женщина была с ними — и никто не знал, как с ней говорить.
Она сама нарушила тишину.
— Иван, — позвала она тихо. — Посиди со мной.
Мошкин подошел, сел на подвернутый халат. Молчал. Она тоже молчала. Только трещали сучья.
— Расскажи мне про Россию, — попросила она наконец. — Я никогда там не была. Не знаю ни одного города. Не знаю, как пахнет русский лес.
— Лесом пахнет, — сказал Мошкин. — И хлебом. И домом.
— А что такое «дом» для русского человека? — Она смотрела в огонь, и глаза у нее были влажными, но не от слез — от бликов пламени.
Мошкин задумался. Он не был поэтом, не был священником, не умел складывать красивые слова. Но спросили о главном — и он ответил, как умел.
— Дом — это место, где тебя ждут. Даже если там никого нет. Идёшь и знаешь: у этого порога ты не чужой. И когда дверь открывается — внутри не цепи, а тепло.
— У меня никогда не было такого дома, — сказала Мария. — Сначала отчий дом сожгли турки. Потом была каюта турецкого капитана. Потом — палуба. Потом — твой бриг. А настоящего дома...
— Будешь жить в России — будет и дом, — перебил Мошкин. — Я тебе даю слово.
Она повернулась к нему. Взяла за руку.
— А ты будешь моим домом?
Мошкин молчал долго. Так долго, что костер почти догорел.
— Буду, — сказал он наконец. И добавил, хрипло, как будто выдавливал каждое слово: — Если Бог даст.
Она не плакала. Только прижалась плечом к его плечу. И они сидели так, пока угли не стали серыми, а дозорный — Иван Лукьянов — не крикнул с холма:
— Ложись, братцы! Слева огонь!
Огонь был далеко — на юго-востоке, там, где степь сливалась с небом, горела одинокая точка. Костер. Или факел. Или — стойбище.
Карагул встал, всмотрелся, понюхал воздух, как зверь.
— Татары, — сказал он спокойно. — Не наши. Ногайцы. Человек десять-пятнадцать. Идут вдоль реки.
— Нас увидят? — спросил Мошкин.
— Уже увидели. — Старик сплюнул. — Вопрос: что им нужно. Если просто кочевье — пройдут мимо. Если разведка перед большим набегом... — он не закончил.
Мошкин поднялся.
— В ружье, братцы. Тишина. Света не зажигать. Лошадей — в ложбину. Женщину — в телегу под мешки.
Стрельцы зашевелились бесшумно, как тени. Семь лет на галере научили их одному: если хочешь выжить — будь быстрее своей смерти.
Мария забралась в телегу, накрылась мешком. Не плакала. Только сжимала в руке крест — тот самый, серебряный, Мошкина.
— Спи, — сказал он ей шепотом.
— Не засну.
— Тогда молись.
Он отошёл к краю лагеря, встал рядом с Лукьяновым.
— Сколько их, думаешь?
— Татарин сказал — до пятнадцати. Нас — сорок два. Если в лоб — побьём. Но шум поднимем. А если за ними еще сотня в засаде?
— Значит, не дадим им поднять шум.
Мошкин снял крест — второй раз за последние недели. Протянул Лукьянову.
— Подержи. Я туда схожу.
— Куда?
— Поговорить.
— Иван, ты...
— Я сказал: тишина.
Он взял у Макарова турецкий ятаган — не для боя, для разговора. И пошел в степь, прямо на огонь, один.
Он шел медленно, не прячась. Руки — на виду. Ятаган — за поясом, но не в руке.
Ногайцы услышали его шагов за тридцать. Вспорхнули, как птицы, — три человека вскочили с колчанами, пятеро остались сидеть у костра, но руки на саблях.
— Эй, — сказал Мошкин по-турецки. — Мир вашему дому.
Старший — бородатый, с одним серьгой в ухе — глянул на него с усмешкой.
— Ты русский, я вижу. Что русский делает в степи один, ночью, без коня?
— Идет домой. И не один, а с отрядом. Мы вон там, за холмом. — Мошкин махнул рукой в темноту. — Сорок человек. И все с ружьями.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты не думал, что мы легкая добыча.
Ногаец помолчал. Потом засмеялся — сухо, без веселья.
— Умный русский. Я — Темир, брат мурзы. Мы идем на юг, к морю. Нам не нужны твои люди. Нам нужны твои... — он замялся, подбирая слово, — твои слова.
— Какие слова?
— Ты был в плену на галере?
— Был.
— Видел турецкие крепости?
— Видел.
— Расскажешь? В обмен на пять дней безопасной дороги.
Мошкин подумал. Стукнуло сердце где-то в горле. Татарам верить нельзя — но этот был не похож на охотника за головами. Слишком спокоен.
— Расскажу, — сказал он. — Но не сейчас. Через три дня, когда мы отойдем подальше от ваших становищ. Встретимся в условленном месте. С одним условием.
— Каким?
— У вас есть карта северной степи? Настоящая, не базарная?
Темир улыбнулся в усы. Достал из-за пазухи сложенный кусок кожи, бросил Мошкину.
— Это тебе подарок. Обратно не надо.
Мошкин поймал карту, не глядя, сунул за пазуху.
— А я тебе подарок оставлю. — Он вытащил из кармана медную монету — последнюю, какая была, — положил на землю между ними. — За разговор.
Темир взял монету, подбросил на ладони.
— Ты странный русский. Я таких не видел.
— Таких, как я, вообще мало, — сказал Мошкин. — Мы все в плену были. Другими стали.
Он развернулся и пошел обратно, чувствуя спиной взгляды. Не побежал — пошел. Потому что бегство — это удел тех, кто уже проиграл.
В лагерь он вернулся через полчаса.
— Ничего, — сказал он Карагулу. — Не тронут. Идут на юг.
— А карту зачем взял? — спросил старик, глядя на кожаную тряпицу. — Эта карта старая. Пять лет назад рисовали.
— Старая лучше, чем никакая. — Мошкин сел у костра. — Завтра идем быстрее. Надо оторваться от них на день-два.
— Они не догонят. — Карагул покачал головой. — Но другие догонят. Степь большая, а слухи быстрые.
Мария вылезла из-под мешков. Подошла к Мошкину, села рядом.
— Все живы?
— Все.
— А ты?
— Я — да.
Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались страх, усталость и что-то еще, чему он не знал названия.
— Ты больше не ходи один, — сказала она. — Договорились?
— Договорились.
Она положила голову ему на плечо, и так они просидели до первых птиц.
В степи занимался рассвет — серый, холодный, без единого облака.
Впереди было пять дней до русских застав.
Позади — вся жизнь.
Конец третьей главы.
Понравилась глава? Поставь ❤️
(Жду в комментариях)
#Султанийе #ИванМошкин #БригСантаМария #ЗабытаяИстория #РусскиеСтрельцы #Степь #ИсторическийРоман #ДикоеПоле #СорокДваИмени #Татары #Каффа
Продолжение следует 👇