Стихия Оксаны Сибирь

Анна не видела своих рук. Она видела только лапы. Тяжёлые, тёмные, с когтями, которые царапали каменный пол, когда она пыталась отползти назад. Боль пришла не сразу — сначала онемение, потом жжение, а потом хруст...

Начало тут 👇 Анна не спала этой ночью. Она сидела у костра, который горел странным пламенем — бездымным, почти белым, и не давал тепла. Тэнгри сидел напротив, перебирая четки из волчьих зубов. Соболев и Дима ушли в палатки, но Анна слышала их дыхание — неровное, прерывистое...

Начало здесь 👇 Глава 2. Лагерь разбили в тридцати метрах от входа в пещеру. Соболев настоял — ближе нельзя из-за обвала, дальше — неудобно таскать оборудование. Анна помогла натянуть тенты, но её мысли были заняты тем лицом с флешки...

Тундра помнит всё. Она не записывает — она впитывает. Каждый шаг, каждый выдох, каждое падение остаются в мерзлоте слоями. Зимой 1637 года по льду реки Яны прошёл человек. Он шёл босиком, хотя снег лежал по колено...

Начало тут 👇 Я шёл обратно через перевалы, но дорога изменилась. Исчезли трещины, пар, запах серы. Снег лежал ровно, искрился на солнце, и каждый шаг отдавался глухим, но чистым звуком — не звоном, а ударом по живому...

Начало здесь 👇 Я остался в посёлке, который назывался Верхний Стоян. Здесь не было старосты — люди жили советом, и меня приняли как своего. Косой устроился охотником — его изувеченная челюсть не мешала ему чуять зверя за версту...

Начало здесь 👇 Посёлок, куда мы спустились, назывался Глухой. Имя говорило само за себя — он стоял в котловине, окружённой скалами, и даже ветер сюда залетал редко. Здесь жили старообрядцы. Они не задавали лишних вопросов, не крестились на наши кандалы, но дали нам кров и еду...

Зимняя дорога вилась сквозь тайгу, как застывшая змея. Её строили они же — кандальные, чьи кости теперь лежали в её насыпи. Конвойный десятник, Михеич, говорил, что дорога «помнит» каждого, кто по ней прошёл...

Спарта, 425 год до нашей эры. Город, который никогда не боялся врагов, но впервые испугался тишины. Она не была спартанкой по рождению. Её привезли из Мессении, когда ей было семь лет, — худую, чёрную от пыли, с глазами, которые смотрели на новый мир с ужасом и ненавистью...

Иудея, 33 год нашей эры. Окраина маленького городка, не отмеченного ни на одной карте, кроме Божьей. Она дала обет в пятнадцать лет. Не перед раввином, не в синагоге, а ночью, во дворе своего дома, глядя на звёзды, которые казались ей глазами Бога...

Выстрел грянул в тишине пещеры, и эхо покатилось по коридорам, разнося звук глубоко под землю, туда, где даже воск не мог заглушить крик. Себастьян упал. Не на колени — на бок, тяжело, как падает мешок с песком...

Они ночевали в мотеле на окраине города, в миле от дома матери. Вивьен не хотела оставаться под той крышей, где её мать забыла, как её зовут. Себастьян понимал. Рафаэль не спрашивал. Номер был маленьким — две кровати, продавленный диван, лампа под оранжевым абажуром...