НАЧАЛО тут 👇
Глава 1. В которой море кончается, а земля начинается
Октябрь 1642 года. Средиземное море.
Бриг «Санта-Мария делле Грацие» шёл под всеми парусами, но ветра почти не было. Парусина висела тряпками, судно едва тащилось по маслянистой воде, и капитан-генуэзец Баттиста Дориа проклинал всё на свете — на итальянском, генуэзском диалекте и иногда на латыни, для Бога.
— Ещё день такого штиля, — сказал он Ивану Мошкину, ткнув пальцем в небо, — и мы сядем на мель у турецкого берега. А там — даже ваши пушки не помогут.
Мошкин не ответил. Он стоял на носу, вцепившись в поручни, и смотрел на северо-восток, туда, где за горизонтом лежал Крым. Точнее, он думал, что лежал. На самом деле он понятия не имел, сколько ещё дней пути. Карты на бриге были старыми, капитан хмурым, а Бог — молчал.
Семь лет Мошкин молился каждый день. Просил одного — свободы. Теперь свобода была — и он молился о другом: «Господи, только не дай нам умереть на подходе. Не дай сгинуть в этой солёной луже после всего, что мы сделали».
— Иван, — раздался за спиной голос Марии.
Он не обернулся. Знал, что она подойдёт сама, сядет рядом, как в Мессине, положит голову на плечо. Так и случилось. Тихая, тёплая, с запахом дыма и сухарей. Единственная женщина на бриге — и единственная, ради кого он, возможно, не полез бы под пули, если бы выбор стоял иначе.
— Капитан говорит, мы можем не успеть до холодов, — сказала она. — А в море зимой…
— Я знаю. — Мошкин перебил, но мягко. — Знаю. Но ты слышишь, Мария? Тишина.
Она прислушалась.
И правда — тишина. Не было криков чаек, не было шума волн, не было скрипа цепей. Только лёгкое поскрипывание мачт да чьё-то дыхание в трюме.
— Плохая тишина, — сказала она.
— Лучше, чем хороший бой, — ответил Мошкин.
В трюме «Санта-Марии» было тесно, темно и пахло людьми, которые не мылись сорок дней. Сорок два стрельца втиснулись между бочками с пресной водой и мешками с горохом. Спали вповалку, как на галере — привычка, от которой не отучишься за месяц.
Назар Жилин сидел у люка, точил нож о край бочки. Звон металла успокаивал его — напоминал, что он ещё воин, а не мешок с костями.
— Слышь, Жилин, — позвал Иван Лукьянов из темноты. — А как думаешь, нас дома ждут?
— Кому мы нужны, — буркнул Жилин, не поднимая глаз. — У меня жена, может, второй раз замуж вышла. Дети меня не помнят.
— А у меня в Рязани мать старая, — сказал Логин Макаров, сидевший в углу. — Вот она, может, и ждёт. Если жива.
— Не каркай, — бросил Мартын Сенцов, перематывая культю новой тряпкой (старую украли — кто-то из своих же, на грехи). — Все будем живы. Мошкин выведет.
— Мошкин не Бог, — сказал кто-то из темноты.
— Нет, — согласился Сенцов. — Но Бог ему помогает. Я видел.
Сверху донёсся топот. Чей-то голос крикнул по-итальянски — капитан требовал поднять паруса. Ветер, кажется, наконец поднимался.
На палубу высыпали почти все. Сорок человек, щурясь на солнце, вдыхали свежий ветер — слабый, но обещающий.
— Вон там, — капитан Дориа махнул рукой на север, — через три дня будет Каффа. Если ветер не переменится. — Он глянул на Мошкина. — А там, русский, ваши дела. Я вас высажу и уйду. Дальше сами.
— Дальше мы сами, — кивнул Мошкин.
Он посмотрел на своих людей. Грязные, худые, в обносках. Без оружия, кроме десятка ятаганов и двух пищалей, которые чудом уцелели при перегрузке. Без денег, без карт, без точного знания, где проходит русская граница.
Но живые.
— Братцы, — сказал Мошкин негромко, но так, что услышали все. — Мы почти дошли. Море кончается. Дальше — земля. И она будет нас проверять — почём фунт лиха. Мы голодные. Мы слабые. Но мы — те, кто выжил. А выжить семь лет на турецкой галере — это пропуск туда, куда ангелы боятся совать нос.
Иван Климов хмыкнул:
— Это ты к тому, что впереди татары?
— И татары. И степь. И голод. И, возможно, свои же, которые не поверят, что мы не беглые. — Мошкин обвёл всех взглядом. — Но если мы прошли через пушки и цепи, через испанского губернатора и турецких янычар — неужели мы сломаемся на последней версте? Нет, братцы. Мы дойдём. Я обещаю.
— Обещал уже, — буркнул Жилин, но без злобы.
— И выполнил, — напомнил Лукьянов.
Мария стояла чуть поодаль, в тени бизани. Смотрела на Мошкина и думала о том, что этот человек, с пробитым лицом и седыми висками, был для неё всем — и единственным, что осталось от прежней жизни. Она не знала, любит ли она его по-гречески, по-женски, по-человечески. Знала только, что не хочет с ним расставаться. Даже если придётся идти в эту его суровую, холодную, неизвестную Россию.
— Эй, господин хороший, — позвала она вдруг громко, на том ломаном русском, который выучила за три месяца. — Когда в Крым придём, я тебе уши вымою. Смотреть противно.
Стрельцы заржали. Мошкин смутился — впервые за всё плавание. Потом улыбнулся, криво, по-своему, и махнул рукой:
— Договорились, гречанка. Но сначала — степь. Потом — уши.
Бриг медленно поворачивал на север. Ветер крепчал. Вдалеке, на горизонте, проступила тонкая полоска земли.
Крым.
Россия была уже близко — так близко, что Мошкину казалось, он чувствует запах берёзы. Хотя кругом была только соль, рыба и генуэзская смола.
Он перекрестился.
— С Богом, — сказал он тихо. — С Богом, братцы.
И «Санта-Мария» пошла к берегу.
Конец первой главы.
Подписывайтесь!
Ставьте лайк и пишите пожалуйста комментарии. Это позволяет каналу продвигаться!
Продолжение следует 👇