Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 4
В тот раз Васька обделался, можно сказать, лёгким испугом. Ему наложили несколько аккуратных швов на рассечённую бровь и скулу, да пришлось поваляться на больничной койке пару дней под наблюдением, – врачи желали убедиться, что юноша головой серьёзно не пострадал, сотрясения нет, нервные окончания, мышцы и зрение не повреждено. Я, пока его не было, даже успел немного соскучиться по этому баламуту.
Но когда Ковалёв снова появился в школе, слегка бледный, но героический, над ним ржали все, от первоклашек до учителей. Потому как Василий заявился с белой марлевой повязкой на голове и физиономией, густо покрытой полосками зелёнки, словно боевой индеец на тропе войны, и с тех пор за ним мгновенно закрепилась кличка «Корчагин»: у многих в памяти ещё были свежи воспоминания о фильме «Как закалялась сталь», где пламенного борца за дело мирового пролетариата сыграл Владимир Конкин. Нам даже рассказывали на каком-то собрании, что за эту роль он стал лауреатом премии Ленинского комсомола.
Длилось это всеобщее веселье, впрочем, недолго. Ровно до того момента, как Тамара Борисовна своей железной рукой не прекратила это безобразие. Она устроила в актовом зале экстренное совместное заседание пионерского и комсомольского активов школы. Ребят и девчат просто бесцеремонно выдернули с уроков, а у кого вторая смена была, тем пришлось явиться к строго назначенному времени, и попробуй только опоздай, не говоря уже о неявке без уважительной причины.
На сцене завуч стояла одна, как монумент, в своём традиционном – в другой одежде её вообще никто никогда не видел – строгом тёмно-синем брючном костюме, застёгнутом на все пуговицы. Она устроила нам такой громогласный разнос, что стёкла в окнах дрожали. Суть её пламенной, как речь комиссара перед боем, тирады сводилась к следующему: Павел Корчагин – это не просто главный герой романа Николая Островского «Как закалялась сталь», не просто персонаж. Он – символ несгибаемого человека, чья юность в суровые годы Гражданской войны и НЭПа прошла в героической борьбе за коммунизм и счастье трудящихся всего мира.
– Корчагин стал светлым идеалом для подражания нескольким поколениям советских людей, – гремела она, – и никому не позволено марать этот образ пустыми насмешками!» – заявила Тамара Борисовна, сверкая глазами.
Присутствующие в зале дружно кивали и соглашались, боясь пикнуть. После этого собрания Ваську так звать мгновенно прекратили, и ему даже пришлось повязку снять раньше времени, поскольку под ней уже всё зажило, а носил он её исключительно для пущего сходства с героем-комсомольцем. Это когда быстро смекнул, что бинт на голове привлекает повышенное, сочувственное внимание девчонок из младших классов. Но с того самого дня Ковалёв стал напряжённо думать, как бы ему по-новому выделиться из серой массы. Что бы такого устроить, чтобы снова на него стали смотреть с интересом и придыханием. Не все, конечно, поголовно, а одна конкретная персона – Юля Харламова.
В неё, кстати, я сам по какой-то необъяснимой причине влюблён не был. Хотя всегда считал её очень даже симпатичной: серые глаза с поволокой, ямочки на щеках, смеётся заразительно. Но почему-то сердце при виде неё совершенно не ёкало, оставалось спокойным, как удав. Вот у Ковалёва – совсем другое дело, причём давно и, похоже, безнадёжно.
Только Васька тоже понятия не имел, как к девушке подступиться, с какой стороны зайти. В далёком детстве всё было элементарно и понятно: подходишь к девчонке на перемене, даёшь ей легонько учебником по голове или за косичку дёргаешь. Можно ещё было фартук по-хулигански сдёрнуть с плеча. Готово, ты в центре внимания! Но теперь, в силу солидности возраста и комсомольской ответственности, так вести себя отчаянно не хотелось.
– Слушай, – сказал Васька на уроке физики, пока Леонид Алексеевич что-то увлечённо, с огоньком объяснял про планетарное строение атома и рисовал мелом на доске замысловатые орбиты. Говорил он и про чёрные дыры, но это было уже за гранью моего понимания. Так у меня мозги устроены: пока сам не сяду за учебник и не вгрызусь в гранит науки добровольно, хоть кол на голове теши – никакого толку.
– Слушать что?
– Я хочу Юльку пригласить в кино. В «Родину», – Васька понизил голос до заговорщицкого шёпота. – Новый фильм вышел, все о нём говорят: «Белый Бим Чёрное ухо». Слыхал?
– М-м-м… что-то знакомое, по телевизору в программе передач видел. Это же по повести Троепольского, да?
– А я почём знаю? – искренне удивился Васька, округлив глаза.
Ну да, и как я мог забыть? У него по литературе всегда «тройка с натяжкой», переходящая в «четвёрку» только по великому блату. Читать Васька терпеть не может, художественные тексты его утомляют, зато обожает химию до самозабвения. Все школьные, районные и даже городские олимпиады по ней выигрывает с лёгкостью, одной левой. Говорит, собрался в Пятигорский медико-фармацевтический институт поступать, там у него родня живёт. Почему не в МГУ, например, где химический факультет лучший в стране? «Далеко от бабушки с дедушкой», – отвечает. Ну да, родителей у него нет. Отца своего он никогда не знал, а мама умерла, когда ему было всего четыре года. Так что старики – единственная его семья.
– Хочешь в кино? Ну так иди в кассу и бери билеты, в чём проблема. Или что, дать тебе двадцать копеек? А может, лучше десять, на детский сеанс, утренний? – поддел я его.
Вместо ответа Васька нахмурился и обиженно засопел.
– Да ладно тебе, не дуйся, как мышь на крупу, – засмеялся я. – Так чего тебе от меня конкретно нужно?
– Понимаешь, какое дело, – Ковалёв перешёл на доверительный шёпот и оглянулся, не подслушивает ли кто. – Я один… ну… откровенно трушу пригласить Юльку. А вот если бы ты Лену позвал, то мы могли бы пойти вчетвером, как бы случайно, и тогда…
– Эк куда хватил! – воскликнул я, забыв про осторожность. – Лену! Ты с дуба рухнул, того самого, на котором златая цепь?
– Какая ещё цепь? – поднял Васька брови, явно не уловив литературную аллюзию.
– Которая у Лукоморья, Пушкин, «Руслан и Людмила». Короче, Склифосовский ты мой. Нет и ещё раз нет. Я к ней близко не подойду. Потому что… потому что… – и я запнулся, не сумев придумать, что сказать. В самом деле глупость какая-то: тайно влюблён в Лену уже столько лет, с четвёртого класса, а смелости не хватает. Не признаться в своём чувстве, конечно, – для этого я слишком робок, – а просто… да вот хотя бы подойти и предложить проводить её после школы домой, понести портфель.
– У нас не те с ней отношения! – наконец придумал я дурацкий повод.
– У вас вообще никаких нет, Костик, – справедливо хмыкнул Васька. – Ладно, так и быть, помогу тебе. Заодно и себе. Я над этим давно думаю.
– Чем это поможешь?
– Ты про феромоны когда-нибудь слыхал?
– Не-а, – честно признался я.
– А про так называемый конский возбудитель?
– Чего-о-о?! Совсем ополоумел на своей химии?
– Короче, – и Васька с горящими глазами рассказал, что последнее время он вплотную озадачился исследованием феромонов в рамках своего увлечения биохимией. Мол, так называются продукты внешней секреции, выделяемые некоторыми видами животных и обеспечивающие химическую коммуникацию между особями одного вида. – Как правило, они продуцируются специализированными железами внутренней секреции, – с необыкновенно умным видом, напомнив мне Знайку из книжек Николая Носова (только круглых очков ему не хватало для полного сходства), заявил Васька.
– Ты мне окончательно все извилины в узел заплёл, – сказал я, почёсывая затылок.
– Молодые люди, я вам не мешаю? – громогласно прозвучал голос Леонида Алексеевича прямо над нашими головами.
Мы дружно подняли головы: физик стоял у нашей парты и грозно, исподлобья смотрел на нас сквозь толстые линзы очков.
– Простите, – пробормотал я, и мы оба синхронно втянули головы в плечи. Физик у нас мужчина суровый, слов не тратит попусту. Если кто мешает вести урок, может и указкой приголубить по макушке, у него рука тяжёлая. Я однажды самолично схлопотал, когда слишком развеселился в прошлом году. Знатно прилетело мне длинной деревянной линейкой. Потом кожа на макушке онемела на пару дней, и я честно получил за дело, не в обиде.
После уроков Васька попросил меня задержаться. Мы остановились в опустевшем коридоре у широкого окна.
– В общем, дело в следующем, – Ковалёв говорил быстро, явно спеша поделиться своей идеей. – Феромоны нужны, среди прочего, чтобы привлекать самок к самцам в животном мире. Это научный факт.
– Ну ты вообще уже сравнил… мы, по-твоему, кто, кролики?
– Да погоди ты! Не перебивай. Смотри, как я всё придумал. Я синтезирую концентрированный феромонный состав, добавляю его в обычный одеколон, ты им мажешься…
– Как фекалиями? – хмыкнул я, не удержавшись.
Васька насупился и побагровел.
– Сам ты… – проворчал он. – Это самое!
– Прости, дружище, не хотел обидеть. Дальше?
– Брызгаешься, – подобрал он более благозвучное слово, – и всё! Лена на подсознательном уровне испытывает к тебе непреодолимое влечение, поскольку её тянет что-то такое, что она сама объяснить не может…
– Подсознательное, – подсказал я.
– В точку! Ну, а на Юлю мой состав будет действовать точно так же. И готово! Ты свою приглашаешь в кино, я – свою, и мы идём счастливые, все вчетвером. Потом соки с мороженым в кафе, провожание до самого дома, поцелуй у двери под фонарём, – Васька мечтательно закрыл глаза, словно всё это уже происходило наяву.
– Когда будут готовы эти твои чудодейственные феромоны? – прервал я его полёт фантазии.
– Дай мне три дня. Нужно рассчитать формулу и достать реактивы из школьной лаборатории.
– Ну что ж… давай попробуем. Только скажи честно: они точно не вредные? А то знаю я тебя, экспериментатор несчастный.
– Да ты что! – Васька даже обиделся. – Это ж не какая-то забористая токсичная химия. Ну, типа концентрированной хлорки или нашатыря, от которых глаза ест и дышать нечем. У феромонов вообще практически нет запаха. Ну, может, совсем чуть-чуть, едва уловимый мускусный оттенок. Но именно для маскировки запаха одеколон и нужен! Цветочный, свежий, отечественный «Шипр» или «Русский лес»…
– Молодые люди, куда это вы собрались, позвольте полюбопытствовать? – нас прервал мягкий, но настойчивый голос второй Борисовны (всего у нас в школе их три, целый клан Борисовн) – Ларисы Борисовны, учительницы математики, милейшей женщины с пышной причёской.
Мы синхронно повернули к ней головы, словно школьники, застигнутые за курением в туалете.
– Про дежурство, надеюсь, не забыли?
Переглянулись в панике.
– Да, точно! – я звонко шлёпнул себя ладонью по лбу. – Совсем из головы вылетело.
– Эх… – только и вздохнул Васька, вспомнив, что его гениальный план придётся обсуждать позже.
С тяжёлым, обречённым вздохом оба, подхватив сумки, потащились обратно в класс. Заболтались и напрочь забыли, что уроки кончились, и сегодня наш черёд убираться после первой смены. Это означало – вытереть доску, собрать весь мусор из парт (некоторые малоумные, вместо того чтобы портфели нормально класть, бросают туда скомканные бумажки и огрызки от яблок), подмести пол, а затем старательно его вымыть. К счастью, Лариса Борисовна женщина добрая и душевная, потому не заставляет ещё и парты драить со стиральным порошком. В отличие от Леонида Алексеевича – тот если заметит, что кто-то нарисовал на столешнице, то всё. Тряпку и пачку кальцинированной соды в руки – работай, пока не заблестит, как в операционной.
Мы провозились ещё минут сорок, может, даже больше, даже не заметили, как перемена между сменами давно закончилась, и в класс стали робко засовываться любопытные физиономии младших. Они явно забавлялись и хихикали, глядя, как двое взрослых парней с комсомольскими значками на лацканах, словно провинившиеся, наводят в классе чистоту. По глазам было видно: хотят подшутить, отпустить какую-нибудь колкость, но всё же не осмелились, уважая возраст.
Закончив и убрав инвентарь в подсобку, мы устало потащились к выходу. Там пожали друг другу руки и разбрелись в разные стороны, каждый к своему дому. Я шёл не торопясь и думал, что Васька, возможно, неплохую штуку придумал. Конечно, сомнительно всё это, но вдруг сработает? Надо бы отца попробовать аккуратно спросить, что он про феромоны слышал. Батя у меня человек очень любознательный, все свободное время читает. Газеты и толстые журналы выписывает вместе с мамой, а сам ещё в свободное время «Большую советскую энциклопедию» читает, том за томом, по алфавиту. Я как-то попробовал полистать, – не понравилось, слишком скучно, сухие факты, никакого сюжета.
Пока шёл домой, наблюдал, как поперёк улицы рабочие натягивают между столбами огромный кумачовый транспарант. Не сумел издали рассмотреть, что там написано белыми буквами, но и так понятно без слов: Первомай на носу, будет большая праздничная демонстрация, и я с родителями, бабушкой, тётей и дядей обязательно на неё пойду в колонне нашего завода.